Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:34 

Giulio Aristide Sartorio (1860-1932) - La lettura (Catullo e Clodia)

Лилии не прядут

@темы: art

16:06 

11 Words That Started Out As Spelling Mistakes

Лилии не прядут
1. EXPEDIATE

Meaning “to hasten” or “to complete something promptly,” the verb expediate is thought to have been invented by accident in the early 1600s when the adjective form of expedite, meaning “ready for action” or “alert,” was misspelled in an essay by the English politician Sir Edwin Sandys (it was later corrected).

2. CULPRIT

There are several different accounts of the origin of culprit, but all of them seem to agree that the word was born out of a mistake. Back when French was still the language of the law in England in the Middle Ages (a hangover from the days of the Norman Conquest), the phrase Culpable, prest d’averrer nostre bille—literally “guilty, ready to prove our case”—was apparently the stock reply given by the Clerk of the Crown whenever a defendant gave a plea of not guilty. In the court records, this fairly long-winded phrase was often abbreviated just to cul. prit., and, as the Oxford English Dictionary explains, “by a fortuitous or ignorant running together of the two,” the word culprit was born.

3. DESPATCH

Despatch is a chiefly British English variant of dispatch, often used only in formal contexts like the name of the political despatch box in the House of Commons. The E spelling apparently began as a phonetic variation of the original I spelling, but after Samuel Johnson included it in his Dictionary of the English Language in 1755, its use was legitimized and thrived in the 19th century. Because Johnson himself preferred the I spelling in his own writings, however, it's supposed that he included the E spelling by mistake and inadvertently popularized the error.

4. NICKNAME

Nicknames were originally called eke names, with the verb eke used here in the sense of “to make longer” or “to provide an addition.” Sometime in the 13th century, however, “an eke-name” was mistakenly interpreted as “a neke-name,” and the N permanently jumped across from the indefinite article an to the verb eke. The same error—known linguistically as “rebracketing” or “junctural metanalysis”—is responsible for nadders, numpires, and naprons all losing their initial Ns in the Middle English period.

5. AMMUNITION

Ammunition derives from a faulty division of the French la munition, which was incorrectly misheard as l'amonition by French soldiers in the Middle Ages, and it was this mistaken form that was borrowed into English in the 1600s.

6. SCANDINAVIA

Scandinavia was originally called Scadinavia, without the first N, and is thought to take its name from an island, perhaps now part of the Swedish mainland, called Scadia. According to the Oxford English Dictionary, the extra N was added in error by the Roman scholar Pliny the Elder, and has remained in place ever since.

7. SYLLABUS

If all had gone to plan in the history of the word syllabus, those two Ls should really be Ts: syllabus was coined as a Latin misreading of an Ancient Greek word, sittybos, meaning “a table of contents.”

8. SNEEZE

Oddly, sneeze was spelled with an F not an S, fneze, in Middle English, which gives weight to the theory that it was probably originally coined onomatopoeically. At least one explanation of why the letter changed suggests that this F inadvertently became an S sometime in the 15th century due to continual misreadings of the long lowercase f as the old-fashioned long S character, ſ.

9. PTARMIGAN

The ptarmigan is a bird of the grouse family, found in mountainous and high-latitude environments. Its bizarre name with its initial silent P is something of a mystery, as the original Scots word from which it derives, tarmachan, shows no evidence of it and there’s little reason why one should ever have to have been added to it—except, of course, if it were a mistake. The P spelling first emerged in the late 1600s, and is thought to have been a mistaken or misguided attempt to ally the name to the Greek word for a wing, pteron, and eventually this unusual P spelling replaced the original one.

10. SHERRY

Sherry takes its name from the southern Spanish port of Xeres (now Jerez de la Frontera in Cádiz) and was originally known as vino de Xeres, or “wine of Xeres.” This name then morphed into sherris when sherry first began to be talked about in English in the early 17th century, but because of that final S, it didn’t take long for that to be misinterpreted as a plural. Ultimately, a mistaken singular form, sherry, emerged entirely by mistake in the early 1600s.

11. PEA

Another word that developed from a plural-that-actually-wasn’t is pea. One pea was known as a pease in Middle English, but because of that final “s” sound, pease was quickly misinterpreted as a plural, giving rise to a misguided singular form, pea, in the 17th century. The actual plural of pease in Middle English, incidentally, was pesen.

(с)

@темы: English, literature wars

22:52 

14 интересных фильмов, посмотренных в 2015 году. Часть 1.

Лилии не прядут
Пишу в порядке просмотра.

Приключения Бобренка / Mèche Blanche, les aventures du petit castor (2008)



Замечательный фильм, снятый французами в канадском заповеднике, о жизни животных. В центре внимания — семья бобров, где есть мама и двое детей. Белый Хохолок, старший сын бобрихи, любознательный малыш, постоянно ввязывается в какие-то приключения, пока однажды его не уносит очень далеко от дома вниз по течению. Теперь он должен вернуться к семье как можно быстрее, ведь не только его, но и маленькую сестру подстерегает опасность.
Фильм снят в жанре сказки, где животные приходят друг к другу на помощь и взаимовыручку. Показывается множество сценок из жизни заповедника — здесь можно также кратко понаблюдать за енотом, семьей медведей, рысью, дикобразом, волками... И, конечно, очень многое дает озвучка неподражаемого Николая Дроздова. Когда добрый дедушка переживательно-наивным, но вкрадчивым голосом с неподражаемыми интонациями рассуждает о сне малыша в незнакомом лесу: "Что же ему снится? ЧУДОВИЩНЫЕ кошмары?.." или об охотнице-выдре: "Она хочет полакомиться БЕЗЗАЩИТНОЙ сестричкой" — это вносит неожиданное веселье в просмотр очень милой картины. Отдельно можно отметить работу дрессировщиков, которые натаскивали животных "для ролей", приманивая диких и тренируя более-менее ручных.

Исчезнувшая



В свое время я посчитала фильм обязательным к просмотру всем парам в возрасте от 18 до 35-40. Фильм — чуть ли не самая злободневная картинка, посвященная пресытившимся мужьям и слишком услужливым женам. Вот только в данном случае умная, образованная жена поняла, что с помощью обожаемого мужа низвела себя до положения неинтересной домохозяйки, потеряв его любовь и уважение; в голове "перемкнуло", и она решила, что все средства хороши, чтобы отомстить, а позднее осознала, что для нее важнее сохранить личное счастье (а мужа она по-своему, но любит). В результате — отличный триллер, и здесь — огромная заслуга режиссёра. Мне кажется, книга должна быть более примитивной, а здесь получилась Выдающаяся история о современных отношениях, о браке, об утрачиваемых ценностях и иллюзиях. Также безжалостно показана роль СМИ, вмешивающихся в дельце, пахнущее скандалом, раздувающих и искажающих факты. Поучительно и незабываемо. Браво.

Хранитель пламени



Достаточно нуарный голливудский фильм 1942 года, в котором неожиданным для меня оказался сюжет: в автокатастрофе погибает достаточно видная фигура, один из фетишей американской нации, "путеводная звезда свободы"; журналисты жаждут новостей, но вдова, отгородившаяся от мира в роскошном особняке, не спешит с ними общаться. Самый ловкий пробирается в поместье и обнаруживает, что в произошедшем есть нечто странное и непростое. Он начинает своё расследование. В результате всё переворачивается с ног на голову и тонет в грозовых раскатах. Хэппи-энда тоже нет.
В картине делается попытка осветить привлекательность честолюбивых идей национал-социализма для американских граждан — и предостеречь их. Спенсер Трейси своего героя-разоблачителя напускной благопристойности отыграл на отлично. Роль Кэтрин Хепберн, к сожалению, совсем не удалась. Зря она настояла, чтобы ее взяли в состав этого фильма.

Дети болота



Очень приятное знакомство с Жаном Бекером в экранизации романа Жоржа Монфоре, к сценарию и адаптации которого приложил руку Себастьян Жапризо ("Бег зайца через поля", "Убийственное лето"). История двух друзей, живущих "по старинке" на болоте, один из которых — веселый, но малость непутёвый толстяк-семьянин Риттон, а второй — добрый, хоть сдержанный и обособленный, волей случая оказавшийся в этих местах, но привязавшийся к Риттону бывший солдат Гаррис. Их простая жизнь, переплетающаяся с судьбами жителей провинциального городка, на фоне почти не тронутых человеком образов девстенной природы — как глоток свежего воздуха, дополнительно облагороженный в доверительных воспоминаниях рассказчика от первого лица, дочери Риттона, которая тогда была совсем маленькой. Фильм удивительно светлый, тёплый и только о положительных качествах, которые есть в людях, показывает их с невероятной любовью. Французское обаяние деревенской жизни тоже на месте. =)

Диалог с моим садовником



Второй фильм Жана Бекера, который я посмотрела под впечатлением от "Детей болота". Такой же поэтичный, проникнутый любовью к людям. Из простых, но западающих в память надолго, тогда как о поразивших иных сюжетах через пару лет и не вспомнишь. Горожанин, художник, рисующий свои картины в стиле современной живописи, когда "ничего не понятно", приезжает в старый дом своих родителей, где по найму садовником устраивается работать его друг детства. И выясняется, что у этих двух людей несмотря на разное социальное положение — искренняя, естественная привязанность, совершенная безыскусность отношений, словно они были знакомы всю жизнь. Чистосердечно садовник высказывает свои взгляды, помогая художнику получше разобраться в сложном для него периоде, дарят же они друг другу искреннюю поддержку и радость общения. В их теплоте купаешься, словно в лучах солнца, словно и тебе передается откровение обретения настоящего товарища.

@темы: America, USA, Europe, Франция, movies, culture, art

18:09 

Михаил и Инесса Гармаш - Импрессия романтики

Лилии не прядут
20:35 

Реклама кое-какой парфюмерии

Лилии не прядут
22:16 

Francesco Hayez (Italian, 1791-1881)

Лилии не прядут





Il Consiglio alla Vendetta

+38

@темы: favourite, art, Италия

02:15 

Heidi Taillefer

Лилии не прядут

@темы: deviantart, art

02:27 

Titti Garelli

Лилии не прядут

@темы: art, deviantart

16:36 

Лилии не прядут
Arty-farty — претенциозный
Boogie-woogie — буги-вуги
Chick-flick — фильм о женщинах
Chock-a-block — битком набитый
Eency-weency (incy-wincy) — крошечный
Fuddy-duddy — человек с отсталыми взглядами; консерватор
Fuzzy-wuzzy — sl. кудрявый
Hanky-panky — мошенничество, обман, проделки; распущенность, безнравственность, флирт
Harum-scarum — безрассудный, легкомысленный
Heebie-jeebies — мурашки по коже; мандраж
Helter-skelter — неразбериха, суматоха; как попало, кое-как
Higgledy-piggledy — как придётся, в беспорядке, кое-как
Hob-nob дружеская — беседа, разговор по душам
Hocus-pocus — фокус-покус
Hodge-podge — мешанина, всякая всячина
Hoity-toity — задаваться: Oh hoity-toity, are we? — Ну конечно, где уж нам!
Hokey-pokey — фокус-покус; мошенничество
Hubble-bubble — бульканье, журчанье; шум, гам; гул
Hugger-mugger — беспорядок, неразбериха
Hurly-burly — волнение, переполох
Itsy-bitsy/itty-bitty — крошечный
Jeepers-creepers — черт возьми!
Lardy-dardy — фифа
Lovey-dovey — влюблённый, томящийся от любви
Mumbo-jumbo — бессмысленное бормотание, бессмысленный текст
Namby-pamby — сентиментальный; жеманный
Nitty-gritty — практически важный; будничный, но жизненно необходимый
Okey-dokey — OK
Pell-mell — беспорядочно, как придётся; очертя голову
Raggle-taggle — плохо организованный; разнородный, разношёрстный
Razzle-dazzle — кутёж; мошенничество; броская реклама
Rumpy-pumpy — половой акт
Shilly-shally — нерешительно, неуверенно
Teenie-weenie — крохотный, крошечный, малюсенький
Topsy-turvy — вверх дном, шиворот-навыворот
Walkie-talkie — "воки-токи", переносная рация
Willy-nilly — волей-неволей

@темы: English, vocabulary

02:48 

Хоббит: пустошь Смауга. Впечатления.

Лилии не прядут


Фильм был долгожданный, но от первого просмотра я осталась в легком разочаровании. Вчера же был второй, "контрольный". Разочарований (в первую очередь по поводу магии дракона) поубавилось, но восторга сопереживания отдельных моментов, стопроцентного попадания "в яблочко", как в Unexpectable Journey, не появилось.

Начало чем-то провело параллель с "Возвращением короля", где Горлум, в ту бытность еще Смеагорл, находил кольцо; здесь фильм открыт также картиной "с чего все начиналось" - флэшбеком к встрече Гэндальфа и Торина в "Гарцующем пони", где волшебник наталкивает наследника Трора на путь к восстановлению утерянного королевства, к сбору самых отчаянных сородичей в поход к горе. Панибратство и доброжелательность с гномом, как с хоббитами, вызывает улыбку - недаром противники Гэндальфа упрекали его в том, что он "втирается в доверие", не раскрывает свои карты, не до конца искренен. :-)
Сразу чувствуется: для фильма присущ меньший пафос, чем для "Властелина колец". Диалог Гэндальфа и Торина кажется мне несколько шифрованным приглашением к опасностям второй части, тайным намекам, обещаниями приключений. Ну и расставляются акценты, в частности, в который раз идет подчеркивание роли Аркенстона ("7 родов присягали" и т. д.).

Перенос на фазенду Беорна - не менее сказочный момент в "Хоббите", чем появление Радагаста Карего. Дословное цитирование книги очень радует, Бильбо уместно пучит глаза, ведь огромные шмели-то действительно опасны: небось укусит такая вот злюка - распухнешь, как от водянки. Эпизод с щеколдой - уместный юмор в подобной занятной атмосфере. Обитель Беорна - своя, "характерная", уникальная. Красива резьба на деревянных панелях, окладах балок. Все по-домашнему, почти уловим, кажется, воображением запах меда и сена. 3D момент пчелы при пробуждении Бильбо, пожалуй, здесь лучший во всей "Пустоши". Прелесть.

Беорн-медведь.... даже не знаю, двоякие ощущения, уж очень разительное отличие медведя от человека, последний как минимум узкоплеч. Зато в нужной степени космат.

Наконец можно рассмотреть оплот некроманта. Дол-Гулдур с одной стороны крохотен, с другой, изнутри, просто огромен. Но скорее нравится, чем нет.

Для первой части фильма присуща очень динамичная смена повествования, вплоть до пленения эльфами и, имхо, на уровне "Нежданного путешествия". В который раз восхищаюсь всякими мелкими детальками. Так, камера крупным планом наезжает на Бильбо, потерявшего пуговицы на жилете при схватке с Горлумом, и видно, что с жилета свисают одни ниточки кроме самой верхней золотой пуговицы - прелесть, а не ощущение. Лихолесьем я осталась скорее недовольна. Лабиринт мертвых корней и высохших стволов сделан очень хорошо. Но - не было речки, в которую упал Бомбур, лес вообще немного не естественен. Лес не выступает, как в первоисточнике, зловещей силой "самой по себе", те же Высокие холмы (видимо, Остранны? но допустим, хоть им логичнее находиться в арнорских болотах) куда более зловещи, пусть впечатление - на раз. Вообще непонятно, что они пили, пока кружили по лесу, сколько часов или дней. Ну да этим ВК еще больше грешит, и тоже - без ущерба сюжету, разве что Средиземье съеживается до крохотных размеров. Зато здесь - чуть ли не самая эмоционально близкая к книге сцена с Бильбо на вершине дерева, когда дохнуло свежестью ветерка, и он им наслаждался после спертого морока подле узловатых корней. Пускай "Я вижу озеро... и гору, знаю, куда идти" - не по книге, сцена хороша.

Еще мною была отмечена потеря Кольца при поединке с пауками как хорошая режиссерская находка - Бильбо обретает связь, учится чувствовать Кольцо. Сцена жестокости с убийством детеныша паука, нахлынувший ужас неестественного поведения хорошо вписались в сюжетную линию.

Появились лихолесские эльфы. Отборные, сверхлюди, что сказать. Леголас в своем королевстве ведет себя иначе, истинный царевич. Напыщенный у себя дома, в ВК такого не было. Видимо, сценаристы придумают какой-то ход с гибелью Тауриэль в третьей части "Хоббита", и Леголас призадумается над собственной гордостью. Будет что-то предсказуемое. Впрочем, эта придумка, как играть Леголасу, верная, в нее веришь. Ну и милая отсылка к Гимли. Эльфы у Толкиена - арийцы, отсюда вся эта неудивительная грубость.

Появляется первый ахтунг фильма. ЧТО это проступило на щеке у Трандуила?? "Сражался с великими змеями Севера". Попытка оправдать моральной контузией трусоватое поведение? Ну ОК. Только напомнило фильмы, никоим образом с миром Толкиена не связанные - в первую очередь, "Скайфолл". Искренне считаю, что если Трандуил и получал какие-то серьезные шрамы, то должен был носить их с честью, а не пользоваться магией для их сокрытия, коль они, я так поняла, не лечатся. В общем, какое-то спорное явление. Недовольство.

Придуманный эпизод с Тауриэль и Кили довольно зануден. Красавчик для фансервиса. К сожалению, уже не тот возраст, чтобы оправдывать эту длинную сцену. Лучше бы чему другому больше времени уделили.

С бочками хорошо видоизменена книга. Считаю это самым удачным решением адаптированного сценария, пусть в который раз показано превосходство эльфов (читай: Леголаса) над остальными расами Средиземья. Центральный эпизод движения, для фильма это нужно, весело и зрелищно, в духе приключений Бильбо. Лихолесский царевич, как всегда, мегакрут. Бомбур - мегабомбочка, вдобавок ощетинившаяся. Порадовал сплав, в общем. За это Джексона особенно любим.

Хорош эпизод встречи с Бардом, вообще Бард - многогранно раскрытый персонаж, лучшая роль, я считаю, в этом фильме. Здесь и доброта со стремлением помогать, общая положительность, и внутренний надлом наряду с закалившими лишениями, и находчивость, и ловкость, и в то же время отсутствие выдающейся физической подготовки - очень хорошее изображение относительно обычного человека, которым Бард и должен быть. Вина, проступающая постоянно из-за боли того, что его предок, Гирион, подвел горожан, не защитив Дол от дракона, понимание большего, чем просто то, что лежит на поверхности, рассудительность и предвидение возможного лидера - всё это есть, все хорошо рассказано в "Пустоши". Респект.

Не таким холодным и заснеженным представлялся мне Эсгарот, но неплохо. Очень качественно, просто превосходно сделаны все декорации, на компьютере и вручную. Те же "пика, клевец", прочий "мусор", который приносит Бард гномам - мелочи, а интересно разглядывать. У глашатаев смешные инструменты, когда гномов провожают к горе. Эсгарот сам по себе, будто оторван от остального запада Средиземья, там никогда не было нуменорцев. Почему-то городок лицами напомнил Анк-Морпорк в "Опочтарении". Что еще могу отметить? Хорошая отсылка к гномьему стреломету, заострение внимания. Хорошо показано, что все гномы подвержены лести. Дальнейшее растягивание экранного времени, честно говоря, и возвращение в Эсгарот, пока Торин и компания уже начали спускаться к дракону, навевает скуку. Даже атака орков не вызывает оживления.



То ли дело Гора. Чудесно каменное изваяние Дарина, стерегущее потайную дверь. Луч превращен в лунный, видимо, для нарастания ангста. Хороша эпичная картина возвращения гномов - недалеко ушли, надеялись. Фильм до собственно появления дракона - одно удовольствие. В первый раз, признаюсь, от тупости дракона я просто плевалась и вообще задалась вопросом, как такой Смог мог разорить королевство Трора в одиночку, если у него интеллект, судя по заманиваниям и тактике гномов с Бильбо, сродни уму тролля. Видимо, эффект неожиданности сыграл большую роль. Второй просмотр смягчил суждение и гнев скорее был сменен на милость. Самый большой вопрос - почему Бильбо так безопасно пробыл большое время без кольца перед драконом. Ну что же... более близкий контакт. Хотя мне по книге представлялся Смог совершенно иначе, как существо огромной волшебной мощи, зачаровывающее. Он бы так посмотрел, что Бильбо не мог бы двинуть и пальцем ноги. Хорошо показано любопытство Смога, много десятилетий ни с кем не говорившего, и жажда лести.

Догадка. Гномов пошло только 9 в Одинокую гору, видимо, чтобы избежать толпы и массовки при погоне за ними дракона.
Еще. У гномов потрясающая противопожарная безопасность: все из камня, есть, где укрыться.

Второй ахтунг фильма. Почему у убитых гномов волосы, не опаленные пламенем, бороды и так далее? От них бы остались обугленные кости. И если они затаились здесь, дожидаясь смерти, это выдающееся массовое самоубийство.

Впрочем, могли ли сценаристы и режиссер позволить гномам отправить Смога разорять Эсгарот, как это было в книге, не дав красочного боя? Конечно нет, фильм этого требовал, но мне кажется, этим живописанием чрезмерно увлеклись. Он захватывающий, но внимания не удерживает. Второй раз смотреть всю красоту поединка с драконом скучновато. Ну и нарекания на поведение Смога окончательно не исчезли.

В отличие от предшественника, 7,5/10.

@музыка: Handel

@темы: movies, ВК, Хоббит

01:46 

Хоббит: Битва пяти воинств

Лилии не прядут
Возвращение в Средиземье спустя год - в последний раз, к сожалению - для меня удалось. Если первый фильм порадовал своим антуражем и сказочностью, немного отличимой от настроения "Властелина колец", а второй скорее разочаровал неоправданными ожиданиями (многое из этого отрывка книги вышло не так, как представлялось, даже скорее - как должно было быть по духу ), то третья часть как раз приближается по ощущению атмосферы к "ВК" начала 2000-х, ну а то, как удалось проложить единую линию сценаристам, вызывает у меня благодарность и уважение.

Впрочем, в начале Бард (любимчик во второй части трилогии) для меня неожиданно играет "мимо". Сопереживаешь только уже когда он выбирается из тюрьмы и бежит на схватку с драконом. Гномы, напротив, хороши: они уже видели полёт дракона, разорение Дола и знают, что ждет несчастных жителей Эсгарота. Город в огне внушителен. Поединок понравился продуманностью: как именно, с какого расстояния, доступного человеческому глазу, Бард ухитрился разглядеть впадинку в панцире Смауга. У Толкиена было более по-сказочному. Здесь другая атмосфера - героика в чистом виде. Трогательно. Бард и его сын, кстати, в сравнении смотрятся привлекательно - дракон ожирел, выглядит, по сути, ящерицей, мерзкой, не-умной. Представляю, как сражение происходит на большем экране - это наверняка более шикарно. Очень впечатлил момент с... да, его можно назвать величественным - падением на фоне Луны. Гаснущий глаз, будто драгоценный камень, обрывание жизни - дракон повержен.

И сразу появляется много ярких цветов, ночь закончилась, можно разыграть комического персонажа - Алфрида. Улыбнуло, как Тауриэль спиной видит Леголаса. :-) Очередная красивая деталь реквизита фильма - деревянная лодка, на которой отплывают к своим товарищам четверо гномов. Очень близко к оригиналу ощущение от свары эсгаротцев - людская порода во всей красе - по сути мещан, торгашей. Смешно и страшно, хоть и "понарошку".



Фримен играет "вхарактерно", лучше гномов, чья игра не ахти, но до кучи они создают вполне себе картину. Нелегкий выбор хоббита опять-таки происходит естественно, по книге. Вспомнилась огромная заслуга Толкиена для фэнтези в том, чтобы из гномов английского фольклора сделать северных витязей.

А отзвуки воспоминаний старых битв уже доносят новую. И зарождается предтеча великой, последней войны с Сауроном. Заслуга сценаристов, повторюсь, в том, что они хорошо связывают воедино историю и показывают значимость битвы за Гору для грядущих сражений. Вспоминаем слова Гэндальфа, которые он скажет после окончательной победы:

"Храня в памяти битву на Пеленнорской равнине, памятуйте и о сражениях в Приозерном крае, и о доблести народа Дурина. Подумайте о том, что могло бы быть. Огнедышащие драконы и дикая резня во всем Эриадоре, владычество мрака в Ривенделе. И не видать бы Гондору государыни. Но этого не случилось, потому что Торин Дубощит встретился со мной в Пригорье однажды вечером на исходе весны."

Здесь не домысливают, но кропотливо изучают наследие Толкиена вплоть до заметок. Так, для меня самой ценной сценой фильма (представить, как это было) стало очищение Белым Советом от чародейства Дол-Гулдура. Имхо, одна из лучших. Как говорится, мастера решают исход боя за секунды. Понравилось, как уязвимы к оружию Элронда и Сарумана Девятеро Прислужников. И как они потом восстают вновь, подпитываемые Сауроном. Единственно - если уж Галадриэль показала Нэнья, его мощь как кольца воды, переданного в свое время Селебримбором, то почему Элронд, будучи обладателем Вилья, кольца воздуха, не задействовал его? Могло бы получиться интереснее.

После того, как действие перебирается обратно в Эребор, я смотрю не отрываясь. Горы немного, но переходы в ней великолепные. Армитедж играет подпавшего под проклятье клада Торина по-сказочному. Этим и отличается от остальных. Сцена с желудем - отличная находка, совершенно в толкиенском духе, плюс в копилку хороших мгновений. Смягчение Торина, его понимание ценности Норы-Торбы для Бильбо. Доброта - а потом взгляд меняется, становится жестким, холодным. Отлично же.

В полуразрушенном Дейле (Доле, Долине) интересен план площади с каруселью - она из первого фильма, до разорения города драконом. Вообще, сцены с людьми - самые светлые в этом фильме. У гномов всегда сумрак и огни, рыжина, серо-синие камни.
Кладка у гномов, когда они баррикадируют ворота - откровенно паршивая. Здесь, кстати, пригодились бы знания про вражду эльфов и гномов из "Сильмариллиона". Не знакомым с ней поведение Трандуила не до конца понятно - но это даже кровное. Дела давно минувших дней, разорение Дориата... Драгоценности эльфов, что лежали у Смауга, конечно, не Наугламир, но почти прямая к нему отсылка. Разговор Барда с Торином через узенький лаз - находка, одна из самых смешных сцен фильма. Наверное, как никогда дух времени - увеличивать динамику событий и разбавлять напряжение юмором.

Снова контраст на Торине. Щедрость - и разложение духа, сомнения в ближних. Правда, не выше уровня ВК. Там один Фродо с Сэмом чего стоили. Понравилось разнообразие доспехов проходящего строя гномов - и при том единый "квадратный" стиль.
Гэндальф, кстати, тогда не пользовался повсеместным уважением. Отношение к нему Трандуила напоминает книжных и Теодена, и Денетора.
Хорошая музыка, когда Бильбо совершает ночной побег. Но мне не хватило в сцене в шатре фразы из первоисточника "И сердце Торина" - ответ Бильбо на удивленный восклик Трандуила "Сердце Горы!" Зато Гэндальф уже тогда знает, что хоббиты в основе своей не алчны. ("Драконий недуг поражает всех. - Почти всех.") В следующей сцене, когда Бард показывает Аркенстон, голос Кили звучит отстраненно, преломляясь помимо горного эха в ушах Торина. Этот эффект ведется еще с "Властелина колец", когда "шептало" Кольцо.

Далее просто впечатления от битвы. Что рассуждать - это надо смотреть. Появление Даина верхом на боевом свине очень крутое. Гэндальф явно тянет время. Трусливая лесная фея - это хорошо. Гномы знают толк в оскорблениях. =) Система сигналов орков напоминает монголо-татарское искусство ведения боя Чингиз-хана и его преемников. Кстати, была бы это Первая Эпоха - такое число эльфов порешило бы всех нынешних противников, не задумываясь. А эти хилые. Очень много разнообразных, невиданных ранее северных тварей Средиземья. Огр-стенолом, черви-землееды. Почему нет? У множества орков незащищенные шлемами шеи. Битву в городе пытались сделать частично детской, развлекательной, здесь нет накала "Двух башен". По фильму мне всё же не совсем понятно, как удалось отстоять город горстке людей. Наверно, виноваты вырезки с эльфами. Им, думается, досталось. Насмешила сцена с Тауриэль. Эльфов было так много, а осталось так мало, от силы десяток, что идёт за Трандуилом. Она же требует от них ещё чего-то большего. Всем погибнуть, что ли? Только тогда я поняла, что Трандуил и его мотивы, по сути, читаются между строк - очень долгое и кровавое прошлое, нежелание больше страдать и губить подданных, желание отгородиться от северных распрей и сохранить как можно больше родичей.

Всё же линия Торина как основного персонажа фильма ведётся последовательно главной. Его перемена - частичная кульминация, лучшая мораль. Осунувшийся, бледный, он одерживает главную победу - над собой и прошлым, связанным с предками, их ошибками. С заключительной частью (до этого я считала его слишком пафосным, переигрывающим) я определилась, что на Торина стоит обращать внимание в трилогии... потому что он этого стоит. Лучшие и худшие черты - всё это он убедительно показал. И - да, он наиболее подходит этой "сказке", если бы дух книги передавали более точно. Появление гномов из Горы, вступление в битву - красивое, эпическое, значительное. Смеха ради, но всё же - откуда подвернулся Торину боевой козёл? =) Они очень милые, при первом просмотре хотела себе именно такого.

Самое захватывающее - это, конечно, череда поединков один на один на Вороньей высоте. Не оторваться. Последний взгляд "глаза-в-глаза" хорош. Изобретательность постановщиков, конечно, на высоте. Концовка Болга - то еще Fatality из Мортал Комбата. Леголаса после этого, видимо, вырезали - чтобы не помогал Торину. Мне кажется, Тауриэль и он были еще где-то задействованы помимо оплакивания Кили. Орлы крайне вовремя разобрались с подоспевшими с Дунгабада орками.
Поединок Торина и Азога вроде и незамысловат, но у них скорее сила и статика - кто сильнее в своей ненависти, в своей власти, в своей воле, кто больший вождь, кто более вынослив, непоколебим. Понравилось. Конечно, по делу победила воля Торина.
И всё - проясняется солнце, тьма изгнана. При смерти лицо у Торина вытягивается, он становится больше похож на человека, да собственно - на Армитеджа без гномьего грима. Очень трогательно с орлиными тенями получилось, которые летят над ним и Бильбо, а тот шепчет с болью в голосе своему отошедшему в иной мир другу: "Смотри, орлы... орлы". К сожалению, не всё случается вовремя, не все спасают орлы, нет панацеи, потери в войне неизбежны, даже самые горькие.

У Трандуила осталась своя, нераскрытая боль. И он проявляет милосердие. Бильбо тоже после всех потерь "вырос", повзрослел за поход, когда они сидят с Гэндальфом на фоне заходящего солнца. Ну а люди всё-таки торжествуют - они больше всех выиграли в этой битве, но и ответственность на них лежит большая теперь, за эти земли. Цитата из ВК, слова Глоина в Раздоле:

Он поведал Фродо, что владыкой земель, лежащих между Мглистыми горами и Лихолесьем, стал теперь Гримбеорн, сын Беорна, и границы его обширных владений не смеют нарушать ни орки, ни волколаки.

– Я уверен, – оживленно рассказывал Глоин, – что по старой дороге из Дола в Раздол можно путешествовать без опаски только благодаря воинам Гримбеорна. Они охраняют Горный Перевал и Брод у Крутня… Но их пошлины высоки, и они по-прежнему не жалуют гномов, – покачав головой, добавил Глоин. – Зато в них нет ни капли вероломства, а это сегодня многого стоит. Но лучше всего к нам относятся люди, основавшие в Доле Приозерное королевство. Сейчас там правит внук Барда Лучника, старший сын Беина, король Бранд. Он искусный правитель, и его королевство простирается далеко к югу и востоку от Эсгарота на Долгом озере.


И печальная, и радостная получается концовка фильма после расставания с гномами. Такие же чувства у меня как зрителя - понимание, что это в последний раз. I bid you all a very fond farewell... Прощальные слова Гэндальфа, взгляд, обращенный на Бильбо - чуть ли не единственно проглянувшая вековая майарская мудрость, наряду с Древнем или Томом Бомбадилом. И момент с кольцом, узнаваемая мелодия из ВК очень уместны в посерьезневшем (после разборок с Любелией и аукционом) финале.



Вердикт: 8,5/10.

@темы: Hobbit, movies, Хоббит

20:16 

"Имена стран: имя". Мечты об Италии.

Лилии не прядут
Если б мое здоровье окрепло и родители мне позволили не поселиться в Бальбеке, а, только чтобы ознакомиться с нормандской и бретонской природой и архитектурой, поехать туда отбывающим в час двадцать две поездом, в который я много раз мысленно садился, то я бы заезжал в самые красивые города; напрасно, однако, я сравнивал их: если нельзя сделать выбор между человеческими личностями, никак одна другую не заменяющими, то можно ли сделать выбор между Байе, величественным в своей драгоценной бледно-красной короне, на самом высоком зубце которой горело золото второго слога в названии города; Витрэ, в имени которого закрытый звук э вычерчивал на старинном витраже ромбы черного дерева; уютным Ламбалем, белизна которого — это переход от желтизны яичной скорлупы к жемчужно-серому цвету; Кутансом, этим нормандским собором, который увенчивает башней из сливочного масла скопление жирных светло-желтых согласных в конце его имени; Ланьоном с такой глубокой провинциальной его тишиной, когда слышно даже, как жужжит муха, летящая за дилижансом; Костамбером и Понторсоном, смешными и наивными, этими белыми перьями и желтыми клювами, раскиданными по дороге и поэтичному приречью; Бенодэ, название которого чуть держится на якоре, так что кажется, будто река сейчас унесет его в гущину своих водорослей; Понт-Авеном, этим бело-розовым колыханием крыла на летней шляпе, отражающимся в зеленоватой воде канала, и прочнее других стоящим Кемперлэ, который уже в средние века обеспечивался струившимися вокруг него ручьями и выжемчуживался ими в картину в серых тонах вроде того узора, что сквозь паутину наносят на витраж солнечные лучи, превратившиеся в притупленные иглы из потемневшего серебра?



Образы эти еще вот почему были неверны: в силу необходимости они были очень упрощены; то, к чему стремилось мое воображение и что мои чувства неполно и неохотно воспринимали из окружающего мира, я, конечно, укрывал под защитой имен; так как я зарядил имена своими мечтами, то имена, конечно, притягивали теперь мои желания; но имена не слишком емки; мне удавалось втиснуть в них от силы две-три главнейшие «достопримечательности» города, и там они жались одна к другой; в имени «Бальбек», словно в увеличительном стеклышке, вставленном в ручку для пера, — такие ручки продаются на пляжах, — я различал волны, выраставшие вокруг церкви персидского стиля. Быть может, эти образы действовали на меня так сильно именно своею упрощенностью. Когда мой отец решил, что в этом году пасхальные каникулы мы проведем во Флоренции и в Венеции, то, не найдя в имени «Флоренция» частей, из которых обычно составляются города, я вынужден был создать некий баснословный город путем оплодотворения весенними ароматами того, что мне представлялось сущностью гения Джотто. Поскольку мы не властны растягивать имя не только в пространстве, но и во времени, то, подобно иным картинам Джотто, изображающим два разных момента в жизни одного и того же лица: тут он лежит в постели, а там садится на коня, я мог разделить имя «Флоренция», самое большее, надвое. В одном отделении я рассматривал под архитектурным навесом фреску, частично прикрытую завесой утреннего солнца, пыльной, косой и подвижной; в другом отделении (ведь я думал об именах не как о недостижимом идеале, но как о вещественной среде, где я буду находиться, — вот почему жизнь еще не прожитая, жизнь нетронутая и чистая, которую я помещал в имена, придавала самым земным утехам, самым простым сценам очарование примитива) я быстрым шагом — чтобы как можно скорее приняться за завтрак с фруктами и вином кьянти — переходил Понте Веккьо, погребенный под жонкилями, нарциссами и анемонами. Вот что (хоть я и находился в Париже) виделось мне, а вовсе не то, что было вокруг меня. Даже с чисто реалистической точки зрения, страны, о которых мы мечтаем, занимают в каждый данный момент гораздо больше места в нашей настоящей жизни, чем страны, где мы действительно находимся. Если б я внимательнее отнесся к тому, что происходило в моем сознании, когда я говорил: «поехать во Флоренцию, в Парму, в Пизу, в Венецию», то, конечно, убедился бы, что видится мне совсем не город, а нечто, столь же непохожее на все, что мне до сих пор было известно, и столь же очаровательное, как ни на что не похоже и очаровательно было бы для людей, вся жизнь которых протекала бы в зимних сумерках, неслыханное чудо: весеннее утро. Эти вымышленные, устойчивые, всегда одинаковые образы, наполняя мои ночи и дни, отличали эту пору моей жизни от предшествующих (которые легко мог бы с нею смешать взгляд наблюдателя, видящего только поверхность предметов, иначе говоря — ровным счетом ничего не видящего): так в опере какой-нибудь мотив вводит нечто совершенно новое, чего мы не могли бы ожидать, если б только прочли либретто, и еще меньше — если б, не войдя в театр, считали, сколько еще осталось до конца спектакля. Но даже и по длине дни нашей жизни не одинаковы. Чтобы пробежать день, нервные натуры, вроде меня, включают, как в автомобилях, разные «скорости». Бывают дни гористые, трудные: взбираются по ним бесконечно долго, а бывают дни покатые: с них летишь стремглав, посвистывая. Целый месяц я, точно повторяя мелодию, жадно тянулся к образам Флоренции, Венеции и Пизы, и эта тяга к ним заключала в себе нечто глубоко человечное, словно то была любовь, любовь к некоей личности, — я твердо верил, что они являют собой реальность, живущую своею, независимой от меня жизнью, и они поддерживали во мне пленительную надежду, какую мог питать христианин первых веков перед тем, как войти в рай. Вот почему меня нисколько не смущало противоречие между стремлением увидеть и осязать созданное в мечтах и тем обстоятельством, что мои органы чувств никогда этих созданий, тем более для них притягательных, что эти образы отличались от всего, им известного, непосредственно не воспринимали, — напротив, именно это противоречие напоминало мне о подлинности образов, стократ усиливало во мне желание увидеть города, потому что оно как бы обещало, что мое желание будет исполнено. И хотя моя восторженность вызывалась жаждой наслаждений эстетических, путеводители занимали меня больше, чем художественные издания, а еще больше, чем путеводители, — расписания поездов. Особенно меня волновала мысль, что хотя Флоренцию, которую я видел в своем воображении близкой, но недоступной, отделяет от меня во мне самом пространство необозримое, я все же могу до нее добраться, сделав крюк, пустившись в объезд, если изберу «земной путь». Когда я твердил себе и тем придавал особую ценность ожидавшему меня зрелищу, что Венеция — это «школа Джорджоне, город Тициана, богатейший музей средневековой архитектуры жилых домов», то, разумеется, я был счастлив. И все же я был еще счастливее, когда, — выйдя пройтись, идя быстрым шагом из-за холода, потому что после нескольких дней преждевременной весны опять вернулась зима (такую погоду мы заставали обычно в Комбре на Страстной неделе), и глядя, как каштаны на бульварах, погруженные, словно в воду, в ледяной и жидкий воздух, но не унывавшие, эти точные, уже разряженные гости, начинают вычерчивать и чеканить на своих промерзших стволах неудержимую зелень, неуклонному росту которой препятствовала, хотя и не в силах была приостановить его, мертвящая сила холода, — я думал о том, что Понте Веккьо210 уже весь в гиацинтах и анемонах и что весеннее солнце покрывает волны Канале Гранде такой темной лазурью и такими редкостными изумрудами, что, разбиваясь под картинами Тициана, они могли бы соперничать с ними в яркости колорита. Я не в силах был сдержать свой восторг, когда отец, все поглядывая на барометр и жалуясь на холод, начинал выбирать самые удобные поезда и когда я понял, что если проникнуть после завтрака в угольно-черную лабораторию, в волшебную комнату, все вокруг нее изменяющую, то на другой день можно проснуться в городе из мрамора и золота, «отделанной яшмой и вымощенной изумрудами». Таким образом Венеция и Город лилий — это были не только картины, которые при желании можно вызвать в своем воображении, — они находились на известном расстоянии от Парижа, которое надо непременно преодолеть, если хочешь увидеть их, находились именно там, а не где-нибудь еще, словом, они были вполне реальны. И они стали для меня еще более реальными, когда отец, сказав: «Итак, вы могли бы побыть в Венеции с двадцатого по двадцать девятое апреля, а на первый день Пасхи утром приехали бы во Флоренцию», извлек их обоих не только из умозрительного Пространства, но и из воображаемого Времени, куда мы укладываем не одно, а сразу несколько наших путешествий, не особенно огорчаясь тем, что это лишь возможные путешествия, но не больше, — того Времени, которое так легко возобновляется, что если провести его в одном городе, то после можно провести и в другом, — и пожертвовал им несколько точно указанных дней, удостоверяющих подлинность предметов, которым они посвящаются, ибо это единственные дни: отслужив, они сходят на нет, они не возвращаются, нельзя прожить их здесь после того, как ты прожил их там; я почувствовал, что по направлению к неделе, начинавшейся с того понедельника, когда прачка должна была принести мне белый жилет, который я залил чернилами, движутся, чтобы погрузиться в нее при выходе из идеального времени, где они еще не существовали, два Царственных града, купола и башни которых я научусь вписывать способом самой волнующей из всех геометрий в плоскость моей жизни. Но я все еще был на пути к вершине моего ликования; я вознесся на нее в конце концов (меня осенило, что на следующей неделе, накануне Пасхи, в Венеции по улицам, полным плеска воды, по улицам, на которые падает багровый отсвет фресок Джорджоне, не будут прохаживаться люди, каких я себе, вопреки многократным разубеждениям, упорно продолжал рисовать; «величественные и грозные, как море, с оружием, отливающим бронзой в складках кроваво-красных плащей», а что, возможно, я сам окажусь тем человечком в котелке, какого фотограф запечатлел на большой фотографии стоящим перед Святым Марком), когда отец сказал мне: «На Канале Гранде, наверно, еще холодно, — положи-ка на всякий случай в чемодан зимнее пальто и теплый костюм». Эти слова привели меня прямо-таки в экстаз; до сих пор это казалось мне невозможным, а теперь я почувствовал, что действительно оказываюсь среди «аметистовых скал, похожих на рифы в Индийском океане»; ценою наивысшего, непосильного для меня напряжения мускулов сбросив с себя, как ненужную скорлупу, воздух моей комнаты, я заменил его равным количеством воздуха венецианского, этой морской атмосферы, невыразимой, особенной, как атмосфера мечтаний, которые мое воображение вложило в имя «Венеция», и тут я почувствовал, что странным образом обесплотневаюсь; к этому ощущению тотчас же прибавилось то неопределенное ощущение тошноты, какое у нас обычно появляется вместе с острой болью в горле: меня пришлось уложить в постель, и горячка оказалась настолько упорной, что, по мнению доктора, мне сейчас нечего было и думать о поездке во Флоренцию и в Венецию, и даже когда я поправлюсь окончательно, то мне еще целый год нельзя будет предпринимать какое бы то ни было путешествие и я должен буду избегать каких бы то ни было волнений.

@темы: 9 muses, Пруст, Франция

02:29 

"Симун" (Simoun)

Лилии не прядут

Скажи, я тебя просил? Уже и не вспомню ведь. Если нет, то зачем ты вернулся в мою жизнь - или, чёрт твою идентичность разбери, вернулась? Зачем опять мне твой ядовитый нектар из безусловности красоты и неизбежности боли? Опять пробуждать неизбывную тоску, общечеловеческую боль, зовя туда, куда в этом мире всё равно никто не сможет отправиться? Зачем вновь острее чем кто-либо вскрывать ложность фальшь устоев, ценностей и норм, прикрытых маской ритуала, которые я более не считаю безусловными - и всё равно не устаю восхищаться тем, как ты сбрасываешь мёртвую оболочку с вещей, под которой открывается их истинная сущность, живая и прекрасная?
Whyyy, Simoun, why?
(c)


Право же, это та самая квинтэссенция той самой красоты, которая откликается внутри болью, умеет так хорошо, хирургически точно добираться до прекрасного, которое чаще спит - безвыходно - в нас самих. Их воссоединение и причиняет то самое непередаваемое страдание. Просыпается позабытое, от чего когда-то давно отказался за невозможностью реализации, в слабости взросления. И вот уже бессознательно обнажаешь себя, идя навстречу чувствам "плоть от плоти твоей". Потому что трагедия прячется в самой жизни, потому что никто не свободен от течения времени. В своё время мы стараемся прийти - либо подстроиться под него, чтобы затем покинуть мир, но на протяжении всей жизни мы не те же, мы разные. И сильнее всего перелом при вступлении в так называемую взрослую жизнь. Мы стремимся сделать наше пребывание здесь возможным, сносным, делаем необходимый выбор, изменяясь шаг за шагом, иначе его могут сделать за нас и будет мучительно больно. Где-то глубоко похоронены и уже видоизменились в памяти те самые чистые, юные дети-цветы, которыми мы когда-то были, но это не значит, что тогда мы еще не умели любить и ценить дружбу. Мы верили и надеялись на мир справедливый, созданию которого мы сами поспособствуем. И мы противостояли, мы сопротивлялись тому, что меняло нас, приходя извне, успешнее всего в наших душах с любовью, непременно превосходящей эгоцентризм - к Родине, к Богу, к Ближнему. Мы рисовали легко и изящно свой "полёт", но наши знаки сияли недолго, растворялись и исчезали бесследно, стирая и разрушая многое. И всё же мы более всего хотели "остаться". И мы хотели взаимности. И мы только начали узнавать, что настоящая трагедия - в преходящести.

Начинает захватывать примерно с шестой серии. За день - до девятой. После - до шестнадцатой, под сумасшедший саундтрек, со слезами на глазах и щемящим сердцем. И далее не спеша, по две-три серии в день, нисхождение после кульминации до самого конца к Вечности возвышения над миром, над пространством, над временем.



Быть молодым, любить до боли в груди, сражаться до смерти за друга и страну или за бога, знать, что завтра может не быть, да поймался я на удочку про юри и кавай, вот только в последних сериях уже все равно, какая графика и то, что герои выглядят как мелкие девчонки, и то что играет аккордеон, в последних сериях на все это наплевать, да, признаюсь, я распустил сопли, да, признаю, такое в реальной жизни не бывает или бывает только на войне, и вообще, при чем здесь бог? "воля бога не имет никакого значения", и да можно нарисовать побег в другой мир, где все будет хорошо и ты навсегда останешся молодым и вместе с любимым человеком, но мы-то закончим, как остальные, мы станем взрослыми, забудем свои мечты. В общем 2й день не могу отойти от впечатления.Стоит у меня Мамина, выпавшая из гроба на белые цветы, перед глазами. (с)



Живое и прекрасное. Ода молодым. 9/10.

@темы: любимое, аниме, anime, Japan

19:24 

Maude Fealy

Лилии не прядут


At the Lyceum Theatre



Celebrity of the stage



Feathers



Flowers



Harper's Weekly

+76

@темы: USA, actresses, ladies, vintage, vintage photos, women

02:14 

Therion - From The Dionysian Days [...Et in Arcadia Ego]

Лилии не прядут
"Happy is he who knows the rural Gods, Pan and aged Silvanus and the Sisterhood of the Nymphs"
[Virgil, Georgica]


@настроение: эпикурейство

@темы: любимое, music, art, YouTube, Therion

00:34 

"Годы риса и соли" Робинсона (Years of Rice and Salt)

Лилии не прядут
Книга выиграла премию Locus в 2003 году как лучший научно-фантастический роман.

Аннотация.

Перед нами блестящая альтернативная история. Панорама развития человечества, после того, как в 14 веке смертельная эпидемия чумы буквально опустошила Европу, включая и Россию. Таким образом, Европа была практически вычеркнута из жизни и последующей истории человечества. Ее место в этом мире заняли Ислам и Древний Китай. Робинсон нам показывает, каким бы мог стать такой мир. Перед нами предстают десять различных историй, охватывающих различные периоды становления, развития и соперничества этих цивилизаций... (c)

Роман дает взгляд на представления писателя о мировой истории, которая могла бы осуществиться - в случае, если бы от чумы в Европе в 14 веке вымерло 99% населения. Действие начинается в 1405 году, ключевым событием, от которого отталкивается Робинсон в начале повествования, является смерть Тимура (Тамерлана) в Отраре. К этому времени Европа практически полностью опустошена мором и на сотни километров находятся только единицы выживших - и фактически обреченных. Роман структурно состоит из десяти новелл разного объема, которые характеризуют ключевые отрезки или же моменты исторического времени вплоть до примерно 2080 года по христианскому летоисчислению - в книге годы обычно отсчитываются от Хиджры Мухаммеда. Что интересно - "Годы риса и соли" связывают эти десять частей одними и теми же персонажами джати, группы лиц, которую можно обозначить "семьей" в каждом последующем воплощении, постоянно реинкарнирующимися согласно буддистским верованиям и от новеллы к новелле пытающимся в бардо (промежуточном состоянии между смертью и последующей жизнью) подводить промежуточный итог тому, чего они сумели достичь (или провалиться) в настоящем мире. Основных, наиболее тесно связанных персонажей джати трое, их имена начинаются на "Б", "К" и "И". Они же выступают главными действующими лицами каждой из новелл, возвращаясь в разных социальных качествах. Мужчинами, женщинами, детьми, в паре случаев - животными. Они могут быть как кровными родственниками, так и коллегами, друзьями, случайными попутчиками, которых сводит воедино жизнь. Что само по себе как мысль современно и отвечает "духу времени" - достаточно вспомнить множество подобной литературы, фильмов ("Облачный Атлас", в первую очередь) и т.п., появляющихся в последнее время. Даже мысль о родственных душах, которых мы непременно стремимся встретить и отыскать в этом мире, мысль, что связанные нитями прошлых жизней обязательно пересекутся и встретятся, бытует в умах все чаще и находит довольно полное отражение в "Годах риса и соли" - больше с буддистской, чем индуистской позиции. Впрочем, ее можно воспринять и абстрактно - роман не требует никакой специальной подготовки, написан популярным языком.

Книга прежде всего интересна попыткой - серьезной, основательной попыткой представить, каким был бы путь человечества без христианства, если бы локомотивом выступила не Европа, а Азия. В жизнях, которые проживают главные герои из новеллы в новеллу (а иногда и по несколько жизней), Робинсон рассматривает удобный способ для представления собственных предположений о культурных, религиозных, научных, политических, объединяющих и разъединяющих общечеловеческих темах. В трех персонажах, которые ближе к концу пути становятся больше символическими, пока сущность их символов не раскрывается напрямую в последней новелле, условно зашифровано человечество, в стремлении соответствовать дхармическим принципам и добиться всеобщего прогресса, пусть он и выглядит микроскопическим. Собственно, Робинсон верит, что залог лучшего будущего - в международных (в первую очередь научных) организациях, сотрудничестве и обмене знаниями. Не случайно "нулевой точкой" Нового Времени, когда именно ученые ввели единый календарь для разобщенных в плане разного отсчета из-за мировых религий стран, в мире писателя стала научная конференция в Исфахане, когда были заложены основы международной безопасности из-за одновременной разработки сразу в нескольких державах оружия массового уничтожения (читай: ядерной бомбы). Конечно, итог автора получился немного политизированным, но это не отменяет должного интереса к его монументальной попытке.

Для себя я обозначала героя "Б" как "буйвол", "терпение" - тягловая сила и хранитель мира. Герой "К" - "Кали", "хаос", "разрушение". Источник перемен и созидания нового. Герой "И" - "интеллигент", "искусник", воплощение разума и уложения существующего в систему, источник первооткрытий в мире вещей. Любопытно, что наряду с ними в романе мир также трехлик: мир Китая, даосизма и конфуцианства - безбожие; мир Дар аль-ислама - монотеистический, мир Индии - политеистический.

Ниже привожу краткое содержание каждой новеллы. Что интересно - тон повествования меняется от эпохи к эпохе, словно в разные времена в истории значили важное разные вещи. Практически в каждой новелле присутствует разбивка на главы, за исключением "Войны асуров".

В "Книге Первой" конник Тимура Болд после смерти хана волей судеб странствует через опустошенную чумой Восточную Европу, пока не попадает в руки средиземноморских пиратов. В Александрии его продают в рабство в первый раз, и он странствует от одного рабовладельца к другому в разных африканских портах, пока не оказывается в руках китайцев, на корабле флота Чжэн Хэ, и знакомится там с черным мальчиком, Кью. Подростка вскоре делают евнухом, и тот клянется отомстить китайцам (кстати, намеренно или нет, но в романе Робинсона именно китайцы представляются наиболее бездушными зачастую). В дальнейшем они прибывают в Поднебесную, дается подробная картина правления Юнлэ (Чжу Ди), особенно подковерные интриги при дворе новой строящейся столицы, Пекина, жертвами которых в конечном итоге и падают сумевшие добиться довольно многого Кью и - благодаря ему - Болд.

В "Книге Второй" за исключением краткого пролога, где повествуется о довольно несчастливой доле двух молодых женщин из горной деревни на севере Индии или в Непале, история следует жизненным путем суфия Бистами. Тот, выходец из индийской деревни, после чудесного спасения и краткой дружбы с тигрицей Кья, в чем усмотрел знак свыше, поехал в Фатехпур-Сикри, где познакомился с Акбаром. Довольно большая и интересная часть этой новеллы уделена их дружбе и небольшому очерку о Могольской империи того времени. Обстоятельства при складываются так, что Акбар отправляет Бистами в хадж в Мекку и советует не возвращаться под страхом смерти. Далее - рассказ о Мекке глазами Бистами, во время хаджа и во все оставшееся время года. Бистами затем сводит дружбу с клериками Магриба и, пользуясь их покровительством, бежит из Мекки в Аль-Андалус как раз вовремя, спасаясь от врагов. Там он ознакамливается с существующим положением вещей и в итоге присоединяется к каравану местного султана, который перебирается за Пиренеи в пустующую Францию, чтобы основать там свой город, Бараку, на берегу Бискайского залива. Бистами сближается с султаной Катимой, которая после смерти супруга попадает в непростое положение перед своей семьей в Испании, предлагая новое толкование Корана и довольно авангардные идеи о равноправии мужчин и женщин, равно как утверждая возможность для женщин быть служителями в церкви вплоть до верховных постов, читает службы в мечети и т. п. В итоге Бистами помогает ей бежать из города и они заканчивают свой жизненный путь спустя много лет успешно, ненасильственной смертью.

В "Книге Третьей" адмирал Хайм (Kheim) в довольно похожих обстоятельствах, что и Колумб, открывает Америку. Спекуляции-наблюдения относительно языкового и расового родства китайцев, японцев и отдельных племен индейцев, остаточные следы китайских путешественников. По западному побережью они спускаются от владений индейских племен (Miwok) к государству ацтеков (очередная интересная зарисовка), где попадают в довольно неприятную ситуацию. Обозленный адмирал после лишений в Дахае (Тихом океане) на обратном пути говорит императору при дворе, что на той стороне великого океана есть большой остров с отсталыми варварами, которе живут под золотоверхими крышами, не зная огнестрельного оружия, и император может его завоевать за два месяца. Упоминаются случаи заражения новоприбывшими коренных жителей, у которых не было должного иммунитета от азиатских болезней.

В "Книге Четвертой" описывается средневековый Самарканд. Хан Бухары, Саид Абдул Азиз, разгневан за обман, который пытался провернуть алхимик Халид (Khalid), якобы он открыл секрет превращения металлов в золото. Но дальновидный визирь Надир Диванбеги советует хану пощадить алхимика, ограничившись отсечением кисти правой руки (что автоматически делает мусульманина Халида "нечистым"), и советует тому обратить свое внимание на более практические вещи, а не химеру алхимии. При поддержке своего друга-стеклодува и оптика Иванга, а также собственной семьи и в частности зятя Бахрама, Халид совершает множество открытий, задаваясь бесконечными вопросами познания мира. Он - и Ньютон, и да Винчи, и Галилей и прочие в одном лице, а его друг - Гук, Левенгук и прочие биологи и частично медики. Вместе они исследуют атмосферное давление, измеряют скорость звука, пытаются измерить скорость света, выплавляют алюминий, делают многое другое, уделяя особое внимание фортификациям и обороне ханства. В то время как разуверившийся Халид признает лишь то, что он сам проверил, после хлама разоблаченных максим предшественников, включая таких светил, как Аристотеля, Иванг соединяет научный прагматизм с верой в божественное как уроженец Тибета, Бахрам ставит во главу угла суфийские наставления и любовь, которая хранит мир. Все это - с фоном политики Самарканда того времени, угрозы со стороны Китая. Здесь я посетую, что иногда казалось, что Робинсон открыл учебник физики, химии или биологии и списал все подряд, присвоив все важнейшие открытия двух веков двум гениям. Очень длинная новелла, но и слабая. Здесь приводится довольно подробное описание отдельных алхимических понятий, процессов предполагаемого превращения металлов по стадиям, а также множество трудов средневековых восточных и раннеевропейских, а также древнегреческих ученых авторов. В последующем Самаркандская цивилизация гибнет из-за череды разрушительных землетрясений.

В "Книге Пятой" описывается, как странствующий японец (а в альтернативной истории Робинсона Китай захватил Японию) Big Forehead (Высокий Лоб) после нескольких лет странствий с западного побережья Америки добирается до племен ирокезов, образовавших Лигу Ходеносауни, и спустя время принимается ими как свой и один из вождей. Эта новелла довольно интересна. Согласно ей, именно странствующие буддистские монахи-японцы, спасающиеся от китайцев, сумели вовремя предупредить коренные племена Америки об угрозе, исходящей как от китайских колонизаторов с запада, так и мусульман с востока, которые также перебрались через Атлантику, а также показали им, как прививаться от губительных болезней. Причем только Ходеношони, принимая к себе покоренные племена, а не уничтожая или притесняя врагов, имели шансы на борьбу, по мнению Робинсона. Эпидемии следовали, однако, скрывшись в лесах и сражаясь на своей земле, постепенно объединяясь с новыми племенами, индейцы сумели пусть малочисленно, но выстоять и создать в будущем довольно интересную силу в мире. Кроме того, у Ходеношони ("людей Длинного Дома") был матриархат, и здесь повторно автором подчеркнуто ненасилие как признак строя, где в первую очередь отслеживание родства идет по материнской линии. Новелла интересна этнографическими моментами из культуры, традиций, обычаев и домостроя племен Длинного Дома и окружающих их индейских племен, в систему не включенных.

Продолжение следует.

@темы: история, Asia, 9 muses, книги

15:30 

Carl Espen - Silent Storm (Norway) 2014 ESC

Лилии не прядут

@темы: YouTube, music

00:49 

Рекламные промо Джо Малон

Лилии не прядут

@темы: perfumes, miscellaneous

01:03 

Союз серокрылых

Лилии не прядут
Многогранный. Неоднозначный. Проникновенный. Заставляющий думать. Медленно, но верно достигающий сердца и души спустя все 13 серий.

Собственно, за меня уже всё сказали:

Серокрылые города Гли. Рецензия после рецензий. Автор: ulenspiegel (с)


Ведь никто не возвратился оттуда
Чтоб унять наш коренной вопросительный страх...



Наверное только незаурядное произведение может вызвать такое количество разнородных мнений. Внесу и я немного отсебятины.

Данный текст во многом написан по следам предыдущих рецензий. Где-то повторяет их, где-то спорит с ними. Надеюсь, авторы не обидятся за использование цитат из них.

В нижележащем тексте есть несколько моментов, которые могут быть расценены как спойлеры. По мне, так это скорее тизеры – разрозненные факты и упоминания о некоторых эпизодах из жизни Серокрылых, сюжетные ходы нигде, вроде бы, не раскрываются. Тем не менее, мое дело – предупредить...


Мне будет удобнее изложить все по пунктам. Итак.


Пункт 1.
Чем НЕ является "Союз Серокрылых".

Конечно, это не простенькая клетчатопледовая поделка, имеющая единственной задачей водить мечтательных особ за нос ощущением, что "здесь что-то не так". Я вас умоляю, разве это похоже на унылую графоманскую муть в духе какого-нибудь Коэльо? С условными ходульными персонажами, с притянутыми за уши сюжетными поворотами? По-моему, нет. Редко в каком аниме так тщательно (учитывая ограниченность экранного времени) прирабатывается характер персонажей. Каждый герой – отдельный, не похожий на других. Все такие разные, и каждый со своей историей: Ракка, Рэки, Нэму, Кана, Хикари, Куу... Не толпа одинаковых анимешных одноклассниц, но непохожие друг на друга личности. Новенькой в их компании приходится устраивать отношения с каждым Серокрылым по отдельности – первые серии, собственно и состоят большей частью из старательного (взаимного) присматривания и прилаживания Ракки к новым товарищам и доказывания, что она готова понимать их, терпеть мелкие недостатки и быть готовой прийти на помощь.

Даже второстепенные персонажи не являются массой послушных роботов, изрекающих нужные фразы в нужный момент, они тоже личности, со своими собственными желаниями и представлениями о мире. Мастер Каны переживает, что она может покинуть часовую мастерскую. Домоправительница Старого Дома мимоходом устраивает урок для Рэки, хотя та по возрасту уже сама является воспитателем малышей. Начальница Немо в библиотеке вздыхает о своих подростковых мечтах покинуть город и пытается понять смысл знаков в Каменной Книге. Мидори пытается приручить Хеко и время от времени, кажется, даже пилит его ("Почему ты вечно хочешь отбиться от рук?!..")

Вся эта небольшая, камерная вселенная Серокрылых производит впечатление подлинности, то есть высокой степени продуманности. Чего стоит одна тайная система общения Союза. Ладони рук – как крылья, пальцы – как перья. Жесты рук служат для общения. Знаки на Скрижалях и в Каменной Книге изображают жесты рук. Убедительная и логичная система, сквозная конвертация на разные носители одного простого образа – образа крыльев.
А еще есть вороны, которые летают за стену и приносят "забытые вещи". И которых, несмотря на это, шпыняют все кому не лень.
Новогодний обычай дарить разноцветные орешки как способ молчаливо выразить чувство.
Необычный способ расчета Серокрылых за товары и услуги – личными чеками из блокнота.
Запрет покупать и получать неиспользованные кем-нибудь вещи и дотрагиваться до денег.
Постоянно встречающийся запрет разговаривать (причем в разных ситуациях: во время визита "Плащей" в город, в последние мгновения старого года, во время посещения храма Серокрылых).
Изящный, как все в этом фильме, способ молчаливого общения Серокрылого со старшим наставником из храма: с помощью колокольчиков на крыльях, правый – да, левый – нет. Ангельская двоичная система.
Растущие на скрижалях световые лепестки как материал для изготовления нимбов и сами нимбы, выпекаемые в формочке для бубликов (ну или наоборот).
Сложный общественный организм города Гли с ключевой ролью Союза Серокрылых в общении города с внешним миром.
Сам по себе Союз с его явным разделением на собственно Серокрылых и на служителей – тех, кто не то обслуживает, не то руководит, не то просто помогает Серокрылым найти себя.

А кроме того, есть масса бытовых деталей и мелких повседневных подробностей, которыми фильм, кажется, набит под завязку и которые делают происходящее на экране столь настоящим. Кокон, наполненный (околоплодной?) жидкостью, комически затопляющей всю комнату и всех присутствующих в ней в момент рождения Серокрылого. Обвязанный бинтом палец Рэки, который положено кусать от боли, когда режутся крылья у новорожденного Серокрылого. Покрытые сукровицей прорезавшиеся крылья, которые нужно вычесать, вымыть, потом посушить денек на солнышке, а потом не забывать тренировать, развивая их подвижность. Нимб, прикрученный проволокой (!) к голове – пока не закрепится сам. Досадно торчащие вверх наэлектризовавшиеся от нимба локоны прически. Висящие на входе в Старый Дом таблички с именами живущих в нем Серокрылых, которые надо повернуть нужной стороной, уходя или приходя домой. Мусорные баки, регулярно подвергающиеся набегам голодных ворон. Кровать, которую долго не может раздобыть Ракка, вынужденная спать на неудобном диванчике. Платье из секондхенда, в котором добрый продавец бесплатно вырезает отверстия под крылья. И подаренные им же зимние сапоги, без которых Ракке пришлось бы ходить по снегу в босоножках. Булочки, которые любят малолетние Серокрылые, и морковка, которую они почему-то терпеть не могут (в Японии что, не едят морковь?). Скутер, на котором обычно ездит только Рэки и который ей приходится сдавать на заправку в другой район города через чужие руки, не пересекая запрещенной границы. Велосипеды, которыми пользуются все остальные Серокрылые, причем, если едут вдвоем, то пассажир почему-то обычно стоит во весь рост позади водителя, а не сидит на багажнике или раме, как это положено у нормальных людей. Найденный обрывок книги о сотворении мира, вдохновивший персонажей на сочинение собственной, изящной и поэтической версии Творения (один из самых чудесных эпизодов в фильме). Осенний поход всей младшей группы в магазин за секондхендными пальто на зиму. Новогодние меренги, которые умеет готовить только Рэки. Желтый цвет прощального салюта Хеку и посланного в ответ лимонного пирога Рэки (что же там у японцев значит этот желтый цвет? Раскаяние? Или, как и у нас, расставание?)

В общем, непонятно, как можно было после всего этого уверенно и без колебаний написать: "А поскольку «Альянс» вместо культурной и ситуативной конкретности изобилует пресной обобщенной символятиной..."
С завязанными глазами смотрели что ли?


Эта вещь явно сделана не впопыхах и не в расчете поразить зрителя одной необычной внешностью персонажей и ощущением окружающей их тайны. Халтура так не делается. Невозможно представить, чтобы все эти герои, диалоги и сюжетные моменты были придуманы в режиме равнодушного "креатива", с лежащей под рукой калькуляцией будущего PROFIT'а. "Километрами можно тянуть только то, к чему вполне равнодушен". Здесь явно не тот случай – уж чего, а равнодушия создателей к своим персонажам в "Серокрылых" обнаружить невозможно. Скорее наоборот: ощущение как от миядзаковских вещей, та же внимательная нежность к маленькому мирку, мерцающему под взглядом художника.

При честном и зрячем подходе даже у недоброжелателя не найдется плохих слов про общий художественный уровень произведения.
"Нам нарисовали некий мир, где очень искусно, педантично и аристократично воплощается..." – это из довольно едкой рецензии. Или: "Картинка играет на создателей - от неё млеешь и растекаешься..." Или даже: "Преклоняюсь перед авторами на одно колено, изъявляя первобытный ужас пред их умением воздействовать на мозг минимальными средствами..." Все цитаты – из одной нелицеприятной рецензии выше. Как видим, даже ругая, автор не может не признать искусность попавшей на глаза поделки.

Итак, это не халтура, а, как минимум, хорошо сделанная вещь, вполне заслуживающая внимания.
Это для начала.



"Серокрылые" – это не очередной дискурс о скрытой от нас стороне бытия. То есть это не попытка завести в очередной раз надоевшую шарманку о том, что "здесь что-то не так" и выдать очередную самопальную версию мироустройства с непременным мировым заговором, тайнами сионско-буддистских мудрецов и непременным зудом растолкать свою точку сборки, чтобы покинуть обрыдшую реальность и проникнуть за кулисы бытия – неважно, с помощью ли галлюциногенных грибов, глюков в прошивке Матрицы или посредством лечебной физкультуры имени блаженного Карлоса.

Да, Серокрылые необычны внешне, да у них есть нимбы и крылья, но этим, по большому счету, вся их необычность и исчерпывается – в повседневной жизни они ведут себя как совершенно обычные люди. Собственно, за весь 325-минутный хронометраж ни разу с экрана не звучит ни одного намека на некую скрытую от всех альтернативную реальность, исследованием которой следовало бы заняться персонажам, или вообще хоть на что-то, что отвлекало бы их от здешней, окружающей их жизни и трудностей бодания с ней. Ни Серокрылых, ни других персонажей не интересует изнанка бытия, никто не лезет с упорством Буратины протыкать носом нарисованный очаг, чтобы найти за ним потустороннюю пыль и паутину. Почитателей Пелевина и Кастанеды в городе Гли нет ни одного. Для персонажей гораздо важнее то, что происходит с ними здесь и сейчас. Их чувства и отношения, их боль и тоска.

Единственное событие в фильме, которое можно считать покушением на отказ от условий, предложенных Городом, – это попытка двоих персонажей самовольно уйти за стену. Попытка детская, наивная, заведомо обреченная и наказуемая, вызывающая священный ужас у всех окружающих и у самих нарушителей порядка. Условия игры не предусматривают отказа от этих условий. Ситуация, в которую поставлены Серокрылые, несмотря на внешнюю благостность, очень жесткая. Хочешь стать тем, кем должен стать – трудись головой, напрягай чувства, общайся с окружающими, учись понимать себя и других. Тогда и только тогда тебе светит День Полета и переход на новый уровень. Люди ведь обычно – существа ленивые и стремящиеся либо переложить ответственность на кого угодно, либо схитрить и избежать положенных трудностей. В городе Гли такое не прокатит: читеры жестоко наказываются, лентяи и трусы в конце концов теряют данные от рождения крылья и заканчивают дни отшельниками, на скамейке неудачников, "на вселенской обочине".

На самом-то деле, ситуация, показанная в фильме, предельно открыта. Все по-честному: вот тебе незнакомый город, вот тебе Стена вокруг, вот твой приют, вот твои новые друзья, они же товарищи по серокрылости, вот факт твоего рождения из кокона в виде вполне сформировавшегося подростка, вот твоя "претензия на белый полет", заявленная самой твоей физиологией, а также препятствующая этой претензии твоя собственная незрелость и твои собственные тараканы в голове, которые будут либо преодолены тобой, либо съедят тебя с потрохами. Действуй.

И действовать приходится. Примечательно, например, каким образом обретает спасение одна из героинь в финале, когда окружающий мир проявляет свою способность к жестоким чудесам, инсценируя для нее забытый сон из кокона.
Ведь что интересно: в 99% аниме в любом подобном случае атакуемый сверхъестественными проявлениями персонаж (или лучший друг, спасающий его) сделал бы одно из четырех стандартных действий:
а) достал бы из кармана какую-нибудь вундервафлю и с ее помощью отразил атаку, а может, и нанес ответный удар,
б) сделал бы то же самое без вундервафли, с помощью холодного оружия / голыми руками / бабушкиными секретными заклинаниями / знанием алхимии,
в) убежал бы, никак не решив проблему в принципе, но оставив ее на время позади,
г) несмотря на все свои усилия, стал бы жертвой атаки.
Пункты "в" и "г" при этом не исключают "а" и "б".

Что же происходит в фильме? Абсолютно другой подход. Никакая борьба с этим самым локальным проявлением сверхъестественности смысла не имеет, ибо бороться надо не с этим мороком, а с сами собой. Собственно, все это жестокое чудо – на самом деле материализация внутреннего мира одолеваемого им человека (в фильме этого показано просто и гениально: нарисованная картина превращается в реальность).
Нужно измениться внутри себя, стать другим, разрешить какой-то свой внутренний "затык", чтобы стоящее перед тобой чудище ушло, причем ушло навсегда, исчезло, перестало вообще быть для тебя страшным. У всех этот "затык" разный, но он есть у всех. Кому-то нужно научиться помогать окружающим, кому-то нужно научиться просить помощи и доверять людям, кому-то нужно перестать винить себя или других в чем-то... Короче, у каждого есть свой камень на шее, и пока его не сбросишь, взлететь не получится – хуже того, тяжесть камня утянет вниз, в совсем другие сферы.

Подход, в общем-то, не совсем анимешный. Даже совсем не анимешный. Наверное, это одна из основных причин, почему многие зрители в один голос говорят, что это самое "неяпонское" аниме из всего когда-то просмотренного. То, что происходит в "Серокрылых", гораздо более ожидаемо можно встретить в литературе, причем в хорошей литературе – там, где речь идет не о приключениях тела, но о приключениях духа. И поэтому так неожиданно и так восхитительно для привычного к стандартным анимешным ходам и мотивам зрителя выглядит то, что персонажи полностью игнорируют любые вопросы о механике происходящего. Даже в финале после решающего приключения ни авторы, ни персонажи ни одним словом не интересуются, каким образом в маленькой комнатке могло возникнуть все ЭТО? Пятое там измерение, или десятое – никому это знать не нужно. Интуитивно и персонажи, и вслед за ними зрители понимают, что главное – не техника твоей медитации или боевого колдовства, а то, что ты думаешь и чувствуешь, как общаешься с миром, что прощаешь и не прощаешь себе.

Единственные вопросы, которые персонажи позволяют себе произнести вслух, и которые действительно мучают их: "Кто я?", "Кто же мы, серокрылые?", "Сможем ли мы встретиться снова ТАМ..."
Все, в общем-то, как у нас, ненарисованных. Все, как в жизни. Те же самые вопросы. То же мучительное непонимание, как это я вот такой отдельный и уникальный, мог взяться неизвестно откуда, из небытия, и как же это я могу вот так опять исчезнуть в этом небытии, бесследно и невозвратимо... И кто будет помнить обо мне потом?

Тот же самый страх перед неизвестностью, перед той пропастью впереди, которую рано или поздно осознает каждый живущий.

И еще – надежда, которая, конечно, светит Серокрылым заметно ярче, чем простым смертным, ибо их путь отчетливо ведет вверх, в небо, а не вниз на глубину два метра, и от ушедших товарищей остаются не смрадные неэстетичные трупы, а лишь невесомый погасший нимб, символ обретения новой сущности ушедшим.


В итоге история-то получается очень простая. Очень человеческая. Нет там никаких поисков секретной истины, суетливых блужданий по кастанедовским местам и прочих развлечений для туристов.
А есть история про людей, перед которыми поставлена одна, по-настоящему серьезная задача, – понять кое-что про себя. Вырасти над собой. Шагнуть дальше, чем казалось возможным. Преодолеть то, что казалось неодолимым, причем не в окружающем мире, а в самом себе.
Как ни отшучивайся, как ни зубоскаль, ни иронизируй, подобная задача когда-нибудь настигает каждого. Ну или почти каждого.

И именно поэтому от Серокрылых неудержимо веет религией. Как бы ни открещивались авторы от слишком простых аналогий с христианством, связь с религией (неважно с какой: христианство, буддизм или что-то еще) в фильме присутствует явственно. Так же, как в эпопее Толкина, например. Связь не в ритуалах или в конкретно-исторических суевериях, но в манере восприятия мира персонажами.

Когда-то пару-тройку тысяч лет назад все появившиеся на Земле основные мировые религии начали движение к радикальной смене человечеством моральной парадигмы. Если до их появления любой язычник, порешив массу народа и прогневив этим богов, мог рассчитывать умилостивить высшую силу правильно организованной очистительной церемонией, изобильными жертвами и прочими купленными за деньги услугами соответствующих специалистов, то новые пророки потребовали от своих последователей самостоятельно переживать и преодолевать совершаемое ими. Требование внутренней душевной работы стало неотъемлемым для любой мировой религии (понятно, конечно, что этот переход не был моментален и прост, про индульгенции я, конечно, помню).

Поэтому бесконечное сражение с чудищами с помощью заклинаний, физической силы или вундервафель, без желания осмыслить себя в происходящем – это явное язычество. Персонажи Серокрылых же обитают в другом пространстве, и не важно, в каком ключе они решают свои проблемы, в христианском или буддистском, главное, что от всего происходящего на экране, кажется, веет незримым невечерним светом – тем самым, что оседает светящимися лепестками на Скрижалях внутри Стены и мерцает под невидимым потолком под едва различимые звуки далекой и прекрасной песни.



Сейчас вспомнил еще почему-то: некоторые онкологи, вполне грамотные и доверяющие науке говорят, тем не менее, странную вещь: что в принципе, избавиться от рака можно, иногда даже совсем без лечения, но нужно при этом стать другим человеком. Совсем другим. Радикально. Отказавшись от себя прежнего и начав жить заново.
Странная, вроде бы, аналогия, но мне кажется, именно что-то подобное и случилось в конце концов с Рэки, а может, и не только с ней...



Ну и конечно, "Серокрылые" – это не "научная фантастика", Это было бы просто пошло. Искать в нимбах встроенную OLED-подсветку, а в крыльях – квантовый передатчик дальней связи? Фи!
Был конечно, в советском детстве такой мультик: "Ивашка из дворца пионеров", где шустрый отличник разбирался со сказочной нечистью с помощью радиоуправляемых моделей, магнитов и прочей "кибернетики", но то был идеологический заказ. А нам это зачем? Не Гарри Гаррисон же в конце концов, не Роберт Шекли экранизированы (при все уважении к этим писателям). Это другой жанр, и большинство зрителей, думаю, это понимают и без чьих-то комментариев.




Пункт 2.
Шаг в сторону. Что такое город Гли?

Загадочный город Гли и вообще вся эта нарисованная вселенная непроизвольно вызывают массу вопросов и догадок у зрителя. Вроде бы, как говорилось выше, и речь, на самом деле, не о том, и нет повода подозревать реальность в подвохе, но как-то все тянет пофантазировать, достроить в уме недостающие опоры у этого города, расположенного, кажется, вовсе не на грешной Земле, а где-то за пределами нашего понимания.
Звучат версии: христианское Чистилище, искусственный город, построенный не то ангелами, не то инопланетянами, просто какая-то непонятная декорация, возведенная произволом авторов, чтобы увлечь любопытствующих.

Пофантазировать на эту тему, на самом деле, может, и не вредно. К пониманию психологии героев это ничего особо не добавит, но может оказаться интересным для понимания их статуса и роли в тамошнем мире. В общем, есть мысль по этому поводу, хочется поделиться.


Понятно, что город необычен. Это очевидно. Нарочито необычен. Образцово-показательный загадочный город. Тут и Стена, и куча запретов, и заветный Западный Лес, и некий храм (или монастырь?), где живут взрослые члены Союза Серокрылых, которые, возможно, на самом деле – не серокрылые, а некий обслуживающе-воспитующий персонал, и многое другое. Даже обычный материально-бытовой мир странный: в одном городе сочетаются технологии разных технологических эпох, как уже заметили выше в другой рецензии. Но есть один факт, который делает этот город по-настоящему необычным.

Запреты и технологии можно перемешать и на Земле. Пройдись по какому-нибудь рабочему району: халупы и нищета, а на крышах – спутниковые тарелки. Где-нибудь в Эмиратах: выстроенные на песке небоскребы и на их фоне черные фигуры в паранджах. Всякое бывает. Тем более в аниме – тут мешанина стилей, эпох и технологий в порядке вещей.

Однако вот чего никогда не бывало на Земле – так это отсутствия плохих людей.

Кто-то уже упомянул выше в одной рецензии про необычную толерантность населения города к явно необычным и странным Серокрылым. Это не просто толерантность. В фильме нет НИ ОДНОГО отрицательного персонажа! Вообще нет никого явно плохого. Ни в городе, ни среди Серокрылых.

Вот Старый Дом – это же явный сиротский приют. Дети, растущие сами по-себе. А где же тогда травля тех, кто выделяется из коллектива? Где драчки из-за еды и денег? Где унижение слабых сильными? Почему все так улыбаются и так трогательно стремятся помочь друг другу (стараясь при этом еще и быть ненавязчивыми и тщательно маскируя свое доброхотство)? Так не бывает в жизни.
Ну да, в жизни не бывает, а на небесах – почему нет?

В городе Гли, кажется, нет вообще никаких серьезных социальных конфликтов. Ни классовой борьбы, ни политических страстей, ни даже банального бытового мордобоя. Полицию кто-нибудь из смотревших заметил хоть раз в кадре? Про так называемую городскую стражу (которая на самом деле, суть храмовая стража) я, конечно, помню. Но она, кажется, следит лишь за неприкосновенностью Стены и выполняет парадные функции. А вот обычной простой уличной полиции там нет, как и уличной преступности. Ни одного мента на улицах. Благодать.

Создается ощущение, что все в этом городе: и обычные жители, и, тем более, Серокрылые, – особая порода людей. Какие-то специально отобранные лучшие представители человечества. Не в плане гениальных способностей лучшие, а в плане морально-этического облика. Могу поклясться, что в этом городе даже двери в домах не запирают. Зачем запирать, если никто не ворует и не насилует?

И вот эта особенность населяющего город Гли человечества и свидетельствует ярче всего, что дело происходит довольно далеко от пределов нашего несовершенного бытия. Пусть даже этот город вполне материален, но тем не менее, выстроен он явно неподалеку от рая (что бы мы ни подразумевали под этим понятием). Такое предместье рая. Предбанник. Карантин на входе. И население там соответствующее – особо избранные. Кто попроще – в массовку, простым жителем, а отдельные, самые лучшие – в Серокрылые – как наиболее реальные кандидаты на следующий уровень.

И тогда получается, что стены города Гли защищают его не от "всего плохого", как простодушно считает кто-то из персонажей, а от воздействия окружающего рая. Парадокса тут нет. Горний воздух противопоказан тем, кто из плоти и крови: слишком высоко, слишком холодно (Стена вокруг города, кстати, холодна, как лед). Недаром в некоторых религиях встречается мотив невозможности прямого личного общения Бога и человека: у последнего, просто голова взорвется от первых звуков гласа всевышнего.


Но зачем оно понадобилось всевышнему, это предместье? Что за странная фантазия? Можно гадать, а можно вспомнить, что в мировой литературе уже существовали упоминания о подобных местах.

"Он не заслужил света, он заслужил покой..."
"Слушай беззвучие... слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, - тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом..."
Кто знает, может, город Гли был бы вполне приемлемым пристанищем для Мастера после всех его тревог и злоключений. Образ жизни Серокрылых и общая атмосфера в городе довольно близки к тому, что было обещано бедному писателю в булгаковском романе. Ну, не считая наличия множества людей вокруг, но в случае с городом Гли люди-то вполне безобидны и ненавязчивы, в отличие от Москвы.

Или еще: "Корабль вышел в открытое море, ушел на запад, и в сырой, дождливой ночи Фродо почуял нежное благоухание и услышал песенный отзвук за громадами вод. И точно во сне... серый полог дождя превратился в серебряный занавес, занавес раздвинулся, и он увидел светлый берег и дальний зеленый край, осиянный зарею."
Это ведь тоже описание не рая, а какого-то промежуточного места. Места для отдыха всех усталых, места, где заживают самые глубокие раны и уходят в прошлое все пережитые на Земле кошмары.

Параллель с двумя произведениями дает неожиданный результат: а может, Серокрылые – это уязвленные бытием люди искусства, слишком глубоко раненные грубой действительностью? Наподобие булгаковского Мастера. Отмучились ТАМ (то есть, ЗДЕСЬ), а теперь – санаторий. Реабилитация. Тихий городок, населенный тактичными и приятными людьми, блаженный загородный приют для таких же раненых и безнадежных.
Новичкам с непривычки это место может даже показаться слишком хорошим – недаром Ракка шепчет сама себе в одной из первых серий: "Неужели я заслужила все это?"

Но, в отличие от упомянутых произведений, авторы "Серокрылых" делают неожиданный финт: персонажам дается не вечный дом отдыха, а лишь отпуск длиною в несколько лет. Немного времени, чтобы зализать раны, обдумать жизненные пути, обрести новых друзей а потом...
Вот это самое "потом" и и является основным источником душевного напряжения героев и всего движения сюжета – ведь если бы это был просто рай навсегда, рассказывать было бы просто не о чем.

И тут появляется еще одно предположение: что Старый Дом и заодно весь город Гли – это не просто санаторий или приют, а нечто вроде школы что ли. Искусственно созданный город, где создаются идеальные условия для того, чтобы каждый Серокрылый мог заниматься своей главной душевной проблемой, не отвлекаясь на мелочи и ерунду.
Мелочи и ерунда в данном случае – все, что окружает и отвлекает обычных людей в обычной жизни. Деньги, секс, борьба за выживание, войны, экономические кризисы, охота за удовольствиями или приключениями, излишне тяжкая работа. От всего этого Серокрылые (и отчасти все прочие жители города) старательно изолированы, защищены, причем не только от внешних, но и от внутренних факторов.

Явственно видно, например, что никого из них не интересует секс – вообще никак, даже хотя бы теоретически погулять с кем-то. Полный ноль. Может, оттого, что физиология у полуангелов немного другая, чем у обычных людей, а может, слишком остро ощущение уходящего времени, которого едва хватает на подготовку к Полету.
Жестко ограничен материальный достаток: один-два костюма, скромное питание, никаких излишеств.
Жилье – общежитие с одной личной комнатой (кельей) и общей кухней.
Непременная необходимость работать. Хоть как-то, но приносить пользу окружающим.
По-сути, монашеское житье с монашеским же послушанием, только без назойливого повторения мантр, отченашей и прочих тупых действий, придуманных, как сказал, философ, мудрецами специально для глупых – чтобы те были заняты делом и не мешали мудрым размышлять в тишине.

Даже обязанность работать, кажется, вызвана не материальной необходимостью (что, Союз не нашел бы одежды и провизии для полутора десятков детей?), а чтобы заставить Серокрылого жить вместе с людьми, быть вынужденным общаться, искать контакт с окружающими, не замыкаться в себе (в "круге греха").

Такое вот странное место. Райский санаторий, дающий отдых усталым и шанс на Полет тем, у кого изначально не было на это сил.


Самое забавное во всей этой ситуации – это положение "простых" жителей города. С Серокрылыми-то все понятно. Город создан ради них, у них великие перспективы и великие опасности на пути. Масштаб понятен. А вот кто такие все остальные жители?
То ли специально отобранные праведники, не ведающие, кто они, зачем родились здесь, и лишь смутно понимающие, что все это организовано ради Серокрылых, коих нужно всячески оберегать и лелеять. То ли притворяющиеся статисты, назначенные в массовку, чтобы создавать для Серокрылых необходимую атмосферу и человеческое окружение (в это, правда, верится с трудом – уж слишком они живы в своих проявлениях, совсем не похожи на статистов). Гадать об этом особого смысла нет, но помыслить интересно. Ясно, по крайней мере, что со смирением и пониманием своей роли у жителей города все в порядке: ни одного упоминания о попытках расковырять стену, взять в плен Плащей, исследовать органы зрения странных служителей Союза, постоянно носящих маски с одним лишь отверстием под глаз посередине... В общем, жители города – действительно не совсем обычные люди. Что не удивительно: кого попало не пустят жить в предместье рая, в одном городе с будущими ангелами.


Пункт 3.
О самом важном.


Странное это штука – "Союз Серокрылых". Редко какой фильм (а тем более, анимационный фильм) может вызвать такую непривычную реакцию. По крайней мере, лично у меня.

Большинство из нас довольно трудно эмоционально "пробить" извне. Мы слишком привыкли к постоянному давлению, как глубоководные рыбы. Нынешний человек окружает себя броней, устойчивой даже к кумулятивным снарядам сентиментальной прозы или ракетным залпам слезовыжимательных мелодрам. На любую попытку "надавить" не то что на жалость, а вообще на любое личное чувство немедленно мобилизуются защитные силовые поля иронии, килотонны сарказма и всепоглощающая многослойная броня равнодушия.

Это не потому, что люди стали нехороши – просто слишком много желающих поиграться на нервах. Реклама, политика, ньюсмейкеры, коммерческий кинематограф, благотворительные фонды, профессиональные попрошайки на улице – вокруг масса паразитов, стремящихся ухватить публику за чувствительные струнки и подергать их так, чтобы получить в итоге свой заслуженный или незаслуженный PROFIT.

Современный человек прячется за вышеупомянутой броней, словно моллюск в свою раковину, уверенный, что все, что заслуживает внимания, он и так знает, и единственно достойная реакция на любые домогательства до его чувствительной души – это смачный плевок в харю домогающемуся.

Тем неожиданней оказываются случаи, когда вся эта защита не срабатывает.


На сегодня я просмотрел "Союз Серокрылых" два раза от начала до конца. На протяжении почти всех 13 серий – ком в горле. Почти до слез.
Невероятно, но эта отнюдь не нарочито-слезливая анимешка пробивает насквозь мою личную броню, как вылетевшая из пушки раскаленная болванка прошивает фанерную стену.

Добро б еще зритель, садясь перед экраном, был бы настроен попереживать и поплакаться в гигиенически безопасную салфетку мелодрамки, но я-то не мыслил ничего подобного, когда впервые увидел титры и летящую вниз головой Ракку. Я, если хотите, и не собирался смотреть это аниме, увидел-то случайно, проходя мимо телевизора, перед которым сидели младшие товарищи. Да я вообще не люблю сентиментальные вещи, с самого детства: ни сказки Андерсена, ни Белый Бим Черное Ухо, ни фильм Чучело – ничего подобного никогда не уважал и не млел от подобной муры.
И вот, на тебе. Растекся.

Сидя перед экраном, трезвым краем мозга пытался понять, что же в этом заключено такого. Почему так легко и без сопротивления попал в статистику одурманенных "морфием Haibane Renmei".

Ведь все, о чем говорилось выше, – само по себе не повод для таких уж сильных переживаний. Ну квазирелигиозная темка. Ну чуток потусторонней романтики. Смутное ощущение Чего-то Такого за горизонтом. Ну переживания подростков о своей заоблачной карьере... Посмотреть спокойненько, зевнуть, положить на мысленную полочку и идти дальше...
Не получается.

Может, дело в атмосферности, которую отмечали в рецензиях выше, может, в умении авторов "воздействовать на мозг минимальными средствами", но, мне кажется, причина заключается, скорее, в том, что авторы, сознательно или случайно, ковырнули очень "глубоководный" слой человеческой культуры.

Речь идет об инициации.

Ведь возраст, когда для всех этих молодых людей наступает День Полета – это как раз возраст, когда во все времена было положено уходить из дома, проходить инициацию и становиться другим человеком.
Когда-то в древности это был важнейщий ритуал и важнейший порог в жизни любого члена общества. Даже большая часть мировых волшебных сказок – это один и тот же, на разные лады, притчевый пересказ процесса и плодов инициации: человек отправляется в опасное приключение в Мир Мертвых - человек сам становится одним из мертвых - человек претерпевает в том мире различные неприятные, но необходимые процедуры, совершает тяжелую работу - человек возвращается обратно в свой мир (часто – с каким-нибудь трофеем из Мира Мертвых) - человек становится другим, перестав быть ребенком (недочеловеком) и став полноценным членом общества.

Ритуал инициации и все, что с ним связано – один из краеугольных камней любой культуры. Подсознательно для любого человека инициация = смерть. Нужно пережить смерть, чтобы вернуться обратно другим, попав на новый уровень бытия.
Тот, кто не может правильно пройти процесс инициации, либо погибает, либо становится неполноценным. Вообще не признается человеком (у индейцев в Америке юноши, не выдержавшие испытания во время инициации, до конца дней ходили в женской одежде, официально считались женщинами и не имели права завести семью).
В самой первой и в самой последней сериях "Серокрылых" Рэки говорит об этом прямо: "Нельзя помогать новенькому. Он сам должен выбраться из своего кокона". И в финале, с горечью поражения: "Я так и не смогла выбраться из своего кокона". Прямая параллель с реальной жизнью: сначала человек проходит инициацию бессознательно, во время рождения, когда он должен, повинуясь инстинкту, выбраться на свет. Во второй раз – по завершении подросткового возраста, уже в полном осознании происходящего, когда приходит время расстаться со всем, что было в жизни раньше и уйти в чужой внешний мир, Мир Мертвых.

Независимо от того, знаем ли мы об этой мифологической подоплеке или нет, принимаем ли ее во внимание, или нам на начхать на всю эту заумь, подсознательное воспоминание о нем, вбитое всеми сказками, которые мы прочли и выслушали в детстве, и всеми основными мотивами человеческой культуры, живет внутри, вызывая смутную тоску при мысли о близящемся совершеннолетии.

"Это было тогда, когда мы уходили из дома.
Времена, когда мы навсегда уходили из дома."

Эти приютские подранки, случайно собранные вместе, словно птенцы в одном инкубаторе... Цепляющиеся друг за друга, как за единственную опору, и горько переживающие уход каждого из соплеменников. С надеждой и страхом ожидающие главный день в своей жизни – когда они шагнут на порог другого мира, и сами станут другими... И уже не смогут вернуться обратно.
Время несется напролом, дни становятся холоднее, и рядом дышит осень, и скоро что-то екнет в груди и позовет прочь из дома, и как это все пережить, как не разорваться между двумя своими сущностями – совершенно непонятно и оттого мучительно. Ракка говорит об этом прямо, когда переживает о близящемся уходе Рэки: "Если бы не было ни вчера, ни завтра, а только сегодня..."


Вот отчего так остро ощущается их нежность и их тоска. Потому что эта тоска сидит в каждом из нас от рождения.
Мы узнаем себя в этих персонажах, они неотделимы от нас. Это мы уходим из дома прозрачным утром по первому снегу, и это мы, с пересохшими лицами, провожаем уходящих, упрямо надеясь, что это не навсегда. Мы – это они, только они лучше и чище, мы несем в себе сияние их нимбов и храним горечь их слез, потому что это наши нимбы и наши слезы.

Вытащенная из черт-знает-каких глубин наследственная память, прихотливая конструкция сюжета, гипнотическая атмосфера, неожиданно простреливаемая прямой наводкой скупых, как пайка детдомовца, но разящих в самую сердечную мышцу реплик, – вот все это и оказывается причиной, по которой нормальный взрослый человек утыкается по ночам в экран и пишет потом километровые рецензии на Ворлд-Арте.

По-видимому, это и есть самое важное для нас, зрителей.

Мы любим по-настоящему только то, что ранит нас, то, что заставляет нас чувствовать – в конце концов ради чего еще существует искусство? Не ради же прокачки каких-нибудь полезных "скиллов".

Прививка прекрасным, как и любая другая прививка, имеет смысл только если пробивает защитную кору и врастает в живую плоть. Приняв эту прививку, я ощущаю благодарность к ее создателям, словно дерево, благодарное за то, что к нему прирастили еще одну усыпанную чудесными цветами ветку.


И неправда, что "Зритель, завлечённый в сладкие сети несуществующих посылов, уверивается в их истинности и теряет вкус к жизни..." – это можно сказать про что угодно! Хоть про Haibane Reinmei, хоть про Град Обреченный, хоть про Сирен Титана. Веет, знаете ли, от этого каким-то замшелым собранием партактива, постановлением ЦК КПСС о мерах по противодействию вредным буржуазным произведениям. Уходит, значить, молодежь в мир фантазий и не желает, понимаш, заниматься "борьбой.. со своими недостатками, обучением, постоянным поиском и испытанием разных жизненных аспектов..." – короче, не желает, сука, ехать на БАМ и помогать афганскому народу, а желает, значить, смотреть "Серокрылых" и витать в непонятных простому пролетариату небесах.

"Ну еще бы, сказал Изя, раз это не бутылка водки и не полуторный матрас, значит, это обязательно религия." – вот вам контр-цитатка навскидку, и на этом оспаривать глупость далее смысла не вижу.



Пункт 4.
Спасибо Реанимедии.


Скажу просто: Реанимедиа – гении и молодцы.

Дубляж не просто хорош, это редкий случай, когда дубляж равноценен произведению. По-настоящему вдохновенная и блистательная работа. Каждая реплика, каждый вздох СДЕЛАНЫ и ПЕРЕЖИТЫ актерами – ни одной пустой проходной фразы, никаких нейтральных скороговорок.

Более всего стиль озвучки похожа на какой-то камерный спектакль, сыгранный на малой сцене, практически вплотную к зрителям. На переднем плане – только голоса персонажей. Очень естественные, очень настоящие интонации – именно так говорят в жизни. За одну только фразу на выдохе, дрогнувшим голосом "Ракка... я тебе больше.. не нуж-на..." можно отдать многое.

Идеальный кастинг – попадание стопроцентное. Только такими голосами могли бы говорить эти персонажи, именно такими и никак иначе.

Озвучивают, кстати, актеры воронежских театров – поклон Реанимедии за то, что не стали привлекать каких-нибудь столичных ремесленников, насобачившихся на тупых сериалах первого канала.

И чтобы благодарность не была голословной: свой комплект фирменных дисков HR я заказал у Реанимедии две недели назад, ожидаю со дня на день.
Чего и всем дочитавшим до конца всячески советую.

@музыка: Dark Moor

@темы: anime, аниме

23:45 

С Рождеством!

Лилии не прядут


Albert Chevallier Tayler (British, 1862-1925), The Christmas Tree



Mark Lancelot Symons (British, 1887-1935), Madonna and Child with Angels

+10

@темы: Christmas, art

Fiolette's

главная