Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: 9 muses (список заголовков)
20:16 

"Имена стран: имя". Мечты об Италии.

Лилии не прядут
Если б мое здоровье окрепло и родители мне позволили не поселиться в Бальбеке, а, только чтобы ознакомиться с нормандской и бретонской природой и архитектурой, поехать туда отбывающим в час двадцать две поездом, в который я много раз мысленно садился, то я бы заезжал в самые красивые города; напрасно, однако, я сравнивал их: если нельзя сделать выбор между человеческими личностями, никак одна другую не заменяющими, то можно ли сделать выбор между Байе, величественным в своей драгоценной бледно-красной короне, на самом высоком зубце которой горело золото второго слога в названии города; Витрэ, в имени которого закрытый звук э вычерчивал на старинном витраже ромбы черного дерева; уютным Ламбалем, белизна которого — это переход от желтизны яичной скорлупы к жемчужно-серому цвету; Кутансом, этим нормандским собором, который увенчивает башней из сливочного масла скопление жирных светло-желтых согласных в конце его имени; Ланьоном с такой глубокой провинциальной его тишиной, когда слышно даже, как жужжит муха, летящая за дилижансом; Костамбером и Понторсоном, смешными и наивными, этими белыми перьями и желтыми клювами, раскиданными по дороге и поэтичному приречью; Бенодэ, название которого чуть держится на якоре, так что кажется, будто река сейчас унесет его в гущину своих водорослей; Понт-Авеном, этим бело-розовым колыханием крыла на летней шляпе, отражающимся в зеленоватой воде канала, и прочнее других стоящим Кемперлэ, который уже в средние века обеспечивался струившимися вокруг него ручьями и выжемчуживался ими в картину в серых тонах вроде того узора, что сквозь паутину наносят на витраж солнечные лучи, превратившиеся в притупленные иглы из потемневшего серебра?



Образы эти еще вот почему были неверны: в силу необходимости они были очень упрощены; то, к чему стремилось мое воображение и что мои чувства неполно и неохотно воспринимали из окружающего мира, я, конечно, укрывал под защитой имен; так как я зарядил имена своими мечтами, то имена, конечно, притягивали теперь мои желания; но имена не слишком емки; мне удавалось втиснуть в них от силы две-три главнейшие «достопримечательности» города, и там они жались одна к другой; в имени «Бальбек», словно в увеличительном стеклышке, вставленном в ручку для пера, — такие ручки продаются на пляжах, — я различал волны, выраставшие вокруг церкви персидского стиля. Быть может, эти образы действовали на меня так сильно именно своею упрощенностью. Когда мой отец решил, что в этом году пасхальные каникулы мы проведем во Флоренции и в Венеции, то, не найдя в имени «Флоренция» частей, из которых обычно составляются города, я вынужден был создать некий баснословный город путем оплодотворения весенними ароматами того, что мне представлялось сущностью гения Джотто. Поскольку мы не властны растягивать имя не только в пространстве, но и во времени, то, подобно иным картинам Джотто, изображающим два разных момента в жизни одного и того же лица: тут он лежит в постели, а там садится на коня, я мог разделить имя «Флоренция», самое большее, надвое. В одном отделении я рассматривал под архитектурным навесом фреску, частично прикрытую завесой утреннего солнца, пыльной, косой и подвижной; в другом отделении (ведь я думал об именах не как о недостижимом идеале, но как о вещественной среде, где я буду находиться, — вот почему жизнь еще не прожитая, жизнь нетронутая и чистая, которую я помещал в имена, придавала самым земным утехам, самым простым сценам очарование примитива) я быстрым шагом — чтобы как можно скорее приняться за завтрак с фруктами и вином кьянти — переходил Понте Веккьо, погребенный под жонкилями, нарциссами и анемонами. Вот что (хоть я и находился в Париже) виделось мне, а вовсе не то, что было вокруг меня. Даже с чисто реалистической точки зрения, страны, о которых мы мечтаем, занимают в каждый данный момент гораздо больше места в нашей настоящей жизни, чем страны, где мы действительно находимся. Если б я внимательнее отнесся к тому, что происходило в моем сознании, когда я говорил: «поехать во Флоренцию, в Парму, в Пизу, в Венецию», то, конечно, убедился бы, что видится мне совсем не город, а нечто, столь же непохожее на все, что мне до сих пор было известно, и столь же очаровательное, как ни на что не похоже и очаровательно было бы для людей, вся жизнь которых протекала бы в зимних сумерках, неслыханное чудо: весеннее утро. Эти вымышленные, устойчивые, всегда одинаковые образы, наполняя мои ночи и дни, отличали эту пору моей жизни от предшествующих (которые легко мог бы с нею смешать взгляд наблюдателя, видящего только поверхность предметов, иначе говоря — ровным счетом ничего не видящего): так в опере какой-нибудь мотив вводит нечто совершенно новое, чего мы не могли бы ожидать, если б только прочли либретто, и еще меньше — если б, не войдя в театр, считали, сколько еще осталось до конца спектакля. Но даже и по длине дни нашей жизни не одинаковы. Чтобы пробежать день, нервные натуры, вроде меня, включают, как в автомобилях, разные «скорости». Бывают дни гористые, трудные: взбираются по ним бесконечно долго, а бывают дни покатые: с них летишь стремглав, посвистывая. Целый месяц я, точно повторяя мелодию, жадно тянулся к образам Флоренции, Венеции и Пизы, и эта тяга к ним заключала в себе нечто глубоко человечное, словно то была любовь, любовь к некоей личности, — я твердо верил, что они являют собой реальность, живущую своею, независимой от меня жизнью, и они поддерживали во мне пленительную надежду, какую мог питать христианин первых веков перед тем, как войти в рай. Вот почему меня нисколько не смущало противоречие между стремлением увидеть и осязать созданное в мечтах и тем обстоятельством, что мои органы чувств никогда этих созданий, тем более для них притягательных, что эти образы отличались от всего, им известного, непосредственно не воспринимали, — напротив, именно это противоречие напоминало мне о подлинности образов, стократ усиливало во мне желание увидеть города, потому что оно как бы обещало, что мое желание будет исполнено. И хотя моя восторженность вызывалась жаждой наслаждений эстетических, путеводители занимали меня больше, чем художественные издания, а еще больше, чем путеводители, — расписания поездов. Особенно меня волновала мысль, что хотя Флоренцию, которую я видел в своем воображении близкой, но недоступной, отделяет от меня во мне самом пространство необозримое, я все же могу до нее добраться, сделав крюк, пустившись в объезд, если изберу «земной путь». Когда я твердил себе и тем придавал особую ценность ожидавшему меня зрелищу, что Венеция — это «школа Джорджоне, город Тициана, богатейший музей средневековой архитектуры жилых домов», то, разумеется, я был счастлив. И все же я был еще счастливее, когда, — выйдя пройтись, идя быстрым шагом из-за холода, потому что после нескольких дней преждевременной весны опять вернулась зима (такую погоду мы заставали обычно в Комбре на Страстной неделе), и глядя, как каштаны на бульварах, погруженные, словно в воду, в ледяной и жидкий воздух, но не унывавшие, эти точные, уже разряженные гости, начинают вычерчивать и чеканить на своих промерзших стволах неудержимую зелень, неуклонному росту которой препятствовала, хотя и не в силах была приостановить его, мертвящая сила холода, — я думал о том, что Понте Веккьо210 уже весь в гиацинтах и анемонах и что весеннее солнце покрывает волны Канале Гранде такой темной лазурью и такими редкостными изумрудами, что, разбиваясь под картинами Тициана, они могли бы соперничать с ними в яркости колорита. Я не в силах был сдержать свой восторг, когда отец, все поглядывая на барометр и жалуясь на холод, начинал выбирать самые удобные поезда и когда я понял, что если проникнуть после завтрака в угольно-черную лабораторию, в волшебную комнату, все вокруг нее изменяющую, то на другой день можно проснуться в городе из мрамора и золота, «отделанной яшмой и вымощенной изумрудами». Таким образом Венеция и Город лилий — это были не только картины, которые при желании можно вызвать в своем воображении, — они находились на известном расстоянии от Парижа, которое надо непременно преодолеть, если хочешь увидеть их, находились именно там, а не где-нибудь еще, словом, они были вполне реальны. И они стали для меня еще более реальными, когда отец, сказав: «Итак, вы могли бы побыть в Венеции с двадцатого по двадцать девятое апреля, а на первый день Пасхи утром приехали бы во Флоренцию», извлек их обоих не только из умозрительного Пространства, но и из воображаемого Времени, куда мы укладываем не одно, а сразу несколько наших путешествий, не особенно огорчаясь тем, что это лишь возможные путешествия, но не больше, — того Времени, которое так легко возобновляется, что если провести его в одном городе, то после можно провести и в другом, — и пожертвовал им несколько точно указанных дней, удостоверяющих подлинность предметов, которым они посвящаются, ибо это единственные дни: отслужив, они сходят на нет, они не возвращаются, нельзя прожить их здесь после того, как ты прожил их там; я почувствовал, что по направлению к неделе, начинавшейся с того понедельника, когда прачка должна была принести мне белый жилет, который я залил чернилами, движутся, чтобы погрузиться в нее при выходе из идеального времени, где они еще не существовали, два Царственных града, купола и башни которых я научусь вписывать способом самой волнующей из всех геометрий в плоскость моей жизни. Но я все еще был на пути к вершине моего ликования; я вознесся на нее в конце концов (меня осенило, что на следующей неделе, накануне Пасхи, в Венеции по улицам, полным плеска воды, по улицам, на которые падает багровый отсвет фресок Джорджоне, не будут прохаживаться люди, каких я себе, вопреки многократным разубеждениям, упорно продолжал рисовать; «величественные и грозные, как море, с оружием, отливающим бронзой в складках кроваво-красных плащей», а что, возможно, я сам окажусь тем человечком в котелке, какого фотограф запечатлел на большой фотографии стоящим перед Святым Марком), когда отец сказал мне: «На Канале Гранде, наверно, еще холодно, — положи-ка на всякий случай в чемодан зимнее пальто и теплый костюм». Эти слова привели меня прямо-таки в экстаз; до сих пор это казалось мне невозможным, а теперь я почувствовал, что действительно оказываюсь среди «аметистовых скал, похожих на рифы в Индийском океане»; ценою наивысшего, непосильного для меня напряжения мускулов сбросив с себя, как ненужную скорлупу, воздух моей комнаты, я заменил его равным количеством воздуха венецианского, этой морской атмосферы, невыразимой, особенной, как атмосфера мечтаний, которые мое воображение вложило в имя «Венеция», и тут я почувствовал, что странным образом обесплотневаюсь; к этому ощущению тотчас же прибавилось то неопределенное ощущение тошноты, какое у нас обычно появляется вместе с острой болью в горле: меня пришлось уложить в постель, и горячка оказалась настолько упорной, что, по мнению доктора, мне сейчас нечего было и думать о поездке во Флоренцию и в Венецию, и даже когда я поправлюсь окончательно, то мне еще целый год нельзя будет предпринимать какое бы то ни было путешествие и я должен буду избегать каких бы то ни было волнений.

@темы: 9 muses, Пруст, Франция

20:01 

Из "Имена стран: имя".

Лилии не прядут
И вот, когда небо было подозрительным, я с самого утра беспрестанно поглядывал на него и принимал в соображение все приметы. Если я видел, что дама, жившая напротив нас, надевала у окна шляпу, я говорил себе: «Она собирается уходить; значит, сегодня погода такая, что выходить можно; почему бы тогда и Жильберте не выйти?» Небо между тем хмурилось; мама говорила, что может еще расчиститься, что для этого достаточно выглянуть солнечному лучу, но что, вернее всего, пойдет дождь, а какой же смысл идти в дождь на Елисейские поля? Словом, после завтрака мой тревожный взгляд не оставлял облачного, ненадежного неба. Небо по-прежнему было пасмурным. Балкон продолжал оставаться серым. Внезапно угрюмые его плиты не то чтобы становились не такими тусклыми, но они как бы силились быть не такими тусклыми, я замечал на них робкое скольжение луча, стремившегося высвободить содержавшийся в них свет. Еще один миг — балкон становился бледным, прозрачным как утренняя вода, мириады отражений железной его решетки играли на нем. Порыв ветра сметал их, камень снова темнел, но отражения возвращались, словно их приручили; камень опять начинал незаметно белеть, а затем crescendo, как в музыке, когда одна какая-нибудь нота, стремительно пробежав промежуточные ступени, в конце увертюры достигает вершины fortissimo, у меня на глазах заливался устойчивым, незыблемым золотом ясных дней, на котором резная тень ажурной решетки выделялась своей чернотой, напоминая причудливой формы растение, поражая тонкостью во всех деталях рисунка, словно обличавшей некую вложенную в него мысль и удовлетворенность художника, поражая необыкновенной своей четкостью, бархатистостью, чувствовавшейся в спокойствии этого темного, блаженного пласта, так что казалось, будто это широкое, густолиственное отражение, нежившееся на волнах позлащенного солнцем озера, в самом деле сознает, что оно — залог покоя и счастья.



(c) Криста Киффер

@темы: Франция, Пруст, 9 muses

20:48 

"По направлению к Свану". Лютики.

Лилии не прядут


Мы шли по высокому берегу; противоположный, низкий берег простирал луга до самого городка, даже до вокзала, стоявшего в некотором от него отдалении. В траве прятались останки замка, принадлежавшего древнему роду графов Комбрейских, который в средние века с этой стороны защищала от нападения государей Германтских и аббатов Мартенвильских Вивона. То были всего-навсего приподнимавшие равнину едва заметные части башен, остатки бойниц, откуда лучник бросал когда-то камни, откуда дозорный наблюдал за Новпоном, Клерфонтеном, Мартенвиль-ле-Се-ком, Байо-л`Экзаном, за всеми землями Германтов, в которые вклинивался Комбре, ныне утопавшие в траве, доставшиеся во владение школьникам из Братской школы, прибегавшим сюда учить уроки или поиграть на перемене, - почти ушедшее в землю былое, разлегшееся на берегу реки, точно усталый гуляющий, далеко-далеко переносившее мои думы, заставлявшее меня подразумевать под названием Комбре не только теперешний городок, но и резко отличающийся от него древний город, занимавший мое воображение непонятным и старинным своим обличьем, которое он старался спрятать за лютиками. Лютиков тут было видимо-невидимо - они выбрали это место для своих игр в траве и росли в одиночку, парами, стайками, желтые, как яичный желток, ослепительно блестевшие, так что за невозможностью занести удовольствие, которое они доставляли мне своим видом, в тот разряд, куда мы помещаем все приятное на вкус, я любовался их золотистой поверхностью, пока мой восторг не достигал такой силы, что я обретал способность восхищаться красотой бесполезной; и повелось это с самого раннего моего детства, когда я, только-только сойдя с моста на тропинку бечевника, тянулся к ним, хотя не умел еще выговорить прелестное сказочное имя этих чужеземцев, прибывших к нам несколько веков тому назад, быть может, из Азии, и навсегда поселившихся близ городка, привыкших к скромным далям, полюбивших солнце и берег реки, не изменяющих унылому виду на вокзал и все-таки, подобно иным нашим старым полотнам, хранящих в своей народной неприхотливости поэтический отблеск Востока.

@темы: 9 muses, цветы

20:37 

"По направлению к Свану". Тансонвиль.

Лилии не прядут
В аллеях не было слышно ничьих шагов. Рассекая высоту какого-то неведомого дерева, невидимая птица, чтобы убить время, проверяла с помощью протяжной ноты окружавшую ее пустынность, но получала от нее столь дружный отклик, получала столь решительный отпор затишья и покоя, что можно было подумать, будто птица, стремившаяся, чтобы это мгновенье как можно скорей прошло, остановила его навсегда. Солнечный свет, падавший с неподвижного небосвода, был до того беспощаден, что хотелось исчезнуть из его поля зрения; даже стоячая вода в пруду, чей сон беспрестанно нарушали мошки, - вода, грезившая, по всей вероятности, о каком-нибудь сказочном Мальстреме, - и та усиливала тревогу, которую вызвал во мне пробковый поплавок: я думал, что вот сейчас его понесет с бешеной скоростью по безмолвным просторам неба, отражавшегося в пруду; казалось, стоявший почти вертикально поплавок сию секунду погрузится в воду, и я уже спрашивал себя: может быть, отрешившись от желания и от страха познакомиться с мадмуазель Сван, я должен сообщить ей, что рыба клюет, но мне пришлось бегом догонять звавших меня отца и деда, которых удивляло, что я не пошел за ними по ведущей в поля тропинке, куда они уже свернули. Над тропинкой роился запах боярышника. Изгородь напоминала ряд часовен, погребенных под снопами цветов, наваленными на престолы; у престолов, на земле, солнечные лучи, как бы пройдя сквозь витражи, вычерчивали световые квадратики; от часовен исходило елейное, одного и того же состава благоухание, словно я стоял перед алтарем во имя Пречистой Девы, а цветы, такие же нарядные, как там, с рассеянным видом держали по яркому букетику тычинок, похожих на тонкие, лучистые стрелки "пламенеющей" готики, что прорезают в церквах ограду амвона или средники оконных рам, но только здесь они цвели телесной белизной цветков земляники. Какими наивными и деревенскими покажутся в сравнении с ними цветы шиповника, которые несколько недель спустя оденутся в розовые блузки из гладкого шелка, распахивающиеся от дуновенья ветерка, и тоже станут подниматься на солнце по этой же заглохшей тропе!
Однако я напрасно останавливался перед боярышником, чтобы вобрать в себя этот незримый, особенный запах, чтобы попытаться осмыслить его, - хотя моя мысль не знала, что с ним делать, - чтобы утратить его, чтобы вновь обрести, чтобы слиться с тем ритмом, что там и сям разбрасывал цветы боярышника с юношеской легкостью, через неожиданные промежутки, как неожиданны бывают иные музыкальные интервалы, - цветы с неиссякаемою щедростью, неустанно одаряли меня своим очарованием, но не давали мне углубиться в него, подобно мелодиям, которые проигрываешь сто раз подряд, так и не приблизившись к постижению их тайны. Я отходил от них - и снова со свежими силами начинал наступление. Я отыскивал глазами за изгородью, на крутой горе, за которой начинались поля, всеми забытые маки, из-за своей лени отставшие от других васильки, чьи цветы местами украшали склоны горы, напоминая бордюр ковра, где лишь слегка намечен деревенский мотив, который восторжествует уже на самом панно; еще редкие, разбросанные, подобно стоящим на отшибе домам, которые, однако, уже возвещают приближение города, они возвещали мне бескрайний простор, где колышутся хлеба, где барашками курчавятся облака, а при взгляде на одинокий мак, водрузившийся на своей мачте трепещущий на ветру, над черным, маслянистым бакеном, красный вымпел, у меня учащенно билось сердце, как у путешественника, замечающего в низине первую потерпевшую крушение лодку, которую чинит конопатчик, и, ничего еще больше не видя, восклицающего: "Море!"

@музыка: Ludwig van Beethoven. Symphony No.7 in A major, Op.92: II. Allegretto.

@темы: 9 muses, Франция

20:21 

"По направлению к Свану". Витражи церкви Комбре.

Лилии не прядут
Пока тетя беседовала с Франсуазой, я с моими родителями бывал у обедни. Как я любил нашу церковь, как отчетливо представляю ее себе и сейчас! Ее ветхая паперть, почерневшая, дырявая, как шумовка, покосилась, в ее углах образовались впадины (так же как и на чаше со святой водой, к которой она подводила), словно легкое прикосновение одежды крестьянок, входивших в храм, их робких пальцев, которые они погружали в святую воду, могло от многовекового повторения приобрести разрушительную силу, могло продавить камень и провести на нем борозды, вроде тех, что оставляют на придорожной тумбе колеса, ежедневно задевающие за нее! Надгробные плиты, под которыми благородный прах похороненных здесь комбрейских аббатов образовывал как бы духовное возвышение для клироса, уже не являли собой косную и грубую материю, ибо время размягчило их, и они, словно мед, вытекли за пределы своей четырехугольности: одни, хлынув золотистой волной, увлекли за собой разукрашенные цветами готические буквицы и затопили белые фиалки мраморного пола; другие, наоборот, укоротились, сжав и без того краткую эллиптическую латинскую надпись, сообщив еще большую прихотливость расположению мелких литер, сблизив две буквы какого-нибудь слова, а прочие сверх всякой меры раздвинув. Витражи никогда так не переливались, как в те дни, когда солнца почти не было, и, если снаружи хмурилось, вы могли ручаться, что в церкви светло; одно из окон сплошь заполняла собой фигура, похожая на карточного короля, жившая в вышине, под сводом, между небом и землей, и в будничный полдень, после того как служба уже отошла, в одну из тех редких минут, когда церковь, проветренная, свободная, менее строгая, чем обычно, пышная, с солнечными пятнами на богатом своем убранстве, имела почти жилой вид, вроде залы со скульптурами и цветными стеклами в особняке, отделанном под стиль средневековья, косой синий свет витража озарял г-жу Сазра, на одно мгновенье преклонившую колени и поставившую на ближайшую скамейку перевязанную крест-накрест коробку печенья, которую она только что купила в кондитерской напротив и несла домой к завтраку; на другом окне гора розового снега, у подножья которой происходило сражение, словно заморозила самые стекла, налипла на них мутной своей крупой, превратила витраж в окно с наледью, освещенной некоей зарей (вне всякого сомнения, той самой, что обагряла запрестольный образ красками такой свежести, что казалось, будто они всего лишь на миг наложены проникшим извне отсветом, готовым вот-вот померкнуть, а не навсегда прикреплены к камню); и все окна были до того ветхие, что там и сям проступала их серебристая древность, искрившаяся пылью столетий и выставлявшая напоказ лоснящуюся и изношенную до последней нитки основу их нежного стеклянного ковра. Одно высокое окно было разделено на множество прямоугольных окошечек, главным образом - синих, похожих на целую колоду карт, разложенную, чтобы позабавить короля Карла VI; быть может, по нему скользил солнечный луч, а быть может, мой взгляд, перебегавший со стекла на стекло, то гасил, то вновь разжигал движущийся, самоцветами переливавшийся пожар, но только мгновенье спустя оно все уже блестело изменчивым блеском павлиньего хвоста, а затем колыхалось, струилось и фантастическим огненным ливнем низвергалось с высоты мрачных скалистых сводов, стекало по влажным стенам, и я шел за моими родителями, державшими в руках молитвенники, словно не в глубине церковного придела, а в глубине пещеры, переливавшей причудливыми сталактитами; еще мгновение - и стеклянные ромбики приобретали глубокую прозрачность, небьющуюся прочность сапфиров, усыпавших огромный наперсный крест, а за ними угадывалась еще более, чем все эти сокровища, радовавшая глаз мимолетная улыбка солнца; ее так же легко было отличить в той мягкой голубой волне, которой она омывала эти самоцветы, как на камнях мостовой, как на соломе, валявшейся на базарной площади; и даже в первые воскресенья, которые мы здесь проводили, приехав перед Пасхой, когда земля была еще гола и черна, улыбка солнца утешала меня тем, что испещряла ослепительный золотистый ковер витражей стеклянными незабудками, как она испещряла его в далекую весну времени наследников Людовика Святого.


@темы: 9 muses

20:03 

"По направлению к Свану". Цветы липы.

Лилии не прядут
Мгновенье спустя я входил к тете и целовался с ней; Франсуаза заваривала чай; если же тетя чувствовала возбуждение, то просила заварить ей вместо чаю липового цвету, и тогда это уже была моя обязанность - отсыпать из пакетика на тарелку липового цвету, который надо было потом заваривать. Стебельки от сухости изогнулись и переплелись в причудливый узор, сквозь который виднелись бледные цветочки, как бы размещенные и расположенные художником в наиболее живописном порядке. Листочки, либо утратив, либо изменив форму, приобрели сходство с самыми разнородными предметами: с
прозрачным крылышком мухи, с белой оборотной стороной ярлычка, с лепестком розы, - но только перемешанными, размельченными, перевитыми, как будто это должно было пойти на постройку гнезда. Очаровательная расточительность аптекаря сохранила множество мелких ненужных подробностей, которые, конечно, пропали бы при фабричном изготовлении, и как приятно бывает встретить в книге знакомую фамилию, так отрадно мне было сознавать, что это же стебельки настоящих лип, вроде тех, которые я видел на Вокзальной улице, изменившиеся именно потому, что это были не искусственные, а самые настоящие, но только состарившиеся стебельки. И так как каждое новое их свойство представляло собой лишь метаморфозу прежнего, то в серых шариках я узнавал нераспустившиеся бутоны; однако наиболее верным признаком того, что эти лепестки, прежде чем наполнить своим цветом пакетик, пропитывали своим благоуханием весенние вечера, служил мне легкий лунно-розовый блеск цветков, выделявший их в ломкой чаще стеблей, с которых они свешивались золотистыми розочками, и отделявший часть дерева, которая была обсыпана цветом, от "необсыпанной", - так луч света, падающий на стену, указывает, где была стершаяся фреска. Их цвет все еще напоминал розовое пламя свечи, но только догорающее, гаснущее, ибо и жизнь их убывала, как убывает свеча, ибо были их сумерки. Немного погодя тетя могла уже размочить бисквитик в кипящем настое, который она любила, потому что от него пахло палым листом или увядшим цветком, и когда бисквитик становился мягким, она протягивала мне кусочек.


@темы: 9 muses

14:53 

Лилии не прядут
Жизнь поэта - не просто языковой танец самовыражения с конечным запасом словесных фигур, нет, это практически бесконечное количество сочетаний воспринимаемого непосредственно и вспоминаемого, причем каждый раз в новых пропорциях. (Дэн Симмонс "Гиперион" )

@музыка: Paradise Lost - Lost in Time (2012)

@темы: literature wars, 9 muses

23:32 

Цитаты из "Книги смеха и забвения"

Лилии не прядут
#1

Несколько лет назад у него была красивая любовница. Однажды она наведалась в город, где проживала Здена, и вернулась оттуда вне себя: — Скажи мне, пожалуйста, как ты мог крутить любовь с этой страшилой?

Он ответил, что знаком был с ней лишь поверхностно, а их интимные отношения опроверг начисто.

Все дело в том, что он был посвящен в великую тайну жизни: женщины не ищут красивых мужчин. Женщины ищут мужчин, обладающих красивыми женщинами. Поэтому уродливая любовница — это роковая ошибка.

#2

Люди кричат, что хотят создать лучшее будущее, но это не правда. Будущее — это лишь равнодушная и никого не занимающая пустота, тогда как прошлое исполнено жизни, и его облик дразнит нас, возмущает, оскорбляет, и потому мы стремимся его уничтожить или перерисовать. Люди хотят быть властителями будущего лишь для того, чтобы изменить прошлое. Они борются за доступ в лабораторию, где ретушируются фотоснимки и переписываются биографии и сама история.

#3

Прага, по словам Макса Брода, город зла. После поражения чешской Реформации в 1621 году иезуиты, стремясь обратить народ в истинную католическую веру, наводнили Прагу великолепием барочных соборов. Эти тысячи каменных святых, которые отовсюду смотрят на вас, угрожают вам, следят за вами, гипнотизируют вас, это сбесившееся войско оккупантов, которое вторглось в Чехию три с половиной столетия назад, чтобы вырвать из души народа его веру и его язык.

Улица, на которой родилась Тамина, именовалась Шверинова. Это было в годы войны, когда Прага была оккупирована немцами. Ее отец родился на Чернокостелецком проспекте. Это было во времена Австро-Венгерской империи. Когда мать Тамины вышла замуж за ее отца и переехала к нему, этот проспект уже носил имя Маршала Фоша. Это было после Первой мировой войны. Детство свое Тамина провела на проспекте Сталина, а муж увез ее в новый дом уже с улицы Виноградской. Но между тем это была одна и та же улица, только постоянно меняли ее название, промывали мозги, чтобы она окончательно очумела.

По улицам, не знающим своего названия, бродят призраки поверженных памятников. Поверженных чешской Реформацией, поверженных австрийской контрреформацией, поверженных Чехословацкой республикой, поверженных коммунистами; наконец повержены были даже статуи Сталина. Вместо этихуничтоженных памятников теперь по всей Чехии растут по меньшей мере тысячи статуй Ленина, они растут, как трава на развалинах, как меланхолические цветы забвения.

(Милан Кундера )

@темы: 9 muses, literature wars, Чехия

00:34 

"Годы риса и соли" Робинсона (Years of Rice and Salt)

Лилии не прядут
Книга выиграла премию Locus в 2003 году как лучший научно-фантастический роман.

Аннотация.

Перед нами блестящая альтернативная история. Панорама развития человечества, после того, как в 14 веке смертельная эпидемия чумы буквально опустошила Европу, включая и Россию. Таким образом, Европа была практически вычеркнута из жизни и последующей истории человечества. Ее место в этом мире заняли Ислам и Древний Китай. Робинсон нам показывает, каким бы мог стать такой мир. Перед нами предстают десять различных историй, охватывающих различные периоды становления, развития и соперничества этих цивилизаций... (c)

Роман дает взгляд на представления писателя о мировой истории, которая могла бы осуществиться - в случае, если бы от чумы в Европе в 14 веке вымерло 99% населения. Действие начинается в 1405 году, ключевым событием, от которого отталкивается Робинсон в начале повествования, является смерть Тимура (Тамерлана) в Отраре. К этому времени Европа практически полностью опустошена мором и на сотни километров находятся только единицы выживших - и фактически обреченных. Роман структурно состоит из десяти новелл разного объема, которые характеризуют ключевые отрезки или же моменты исторического времени вплоть до примерно 2080 года по христианскому летоисчислению - в книге годы обычно отсчитываются от Хиджры Мухаммеда. Что интересно - "Годы риса и соли" связывают эти десять частей одними и теми же персонажами джати, группы лиц, которую можно обозначить "семьей" в каждом последующем воплощении, постоянно реинкарнирующимися согласно буддистским верованиям и от новеллы к новелле пытающимся в бардо (промежуточном состоянии между смертью и последующей жизнью) подводить промежуточный итог тому, чего они сумели достичь (или провалиться) в настоящем мире. Основных, наиболее тесно связанных персонажей джати трое, их имена начинаются на "Б", "К" и "И". Они же выступают главными действующими лицами каждой из новелл, возвращаясь в разных социальных качествах. Мужчинами, женщинами, детьми, в паре случаев - животными. Они могут быть как кровными родственниками, так и коллегами, друзьями, случайными попутчиками, которых сводит воедино жизнь. Что само по себе как мысль современно и отвечает "духу времени" - достаточно вспомнить множество подобной литературы, фильмов ("Облачный Атлас", в первую очередь) и т.п., появляющихся в последнее время. Даже мысль о родственных душах, которых мы непременно стремимся встретить и отыскать в этом мире, мысль, что связанные нитями прошлых жизней обязательно пересекутся и встретятся, бытует в умах все чаще и находит довольно полное отражение в "Годах риса и соли" - больше с буддистской, чем индуистской позиции. Впрочем, ее можно воспринять и абстрактно - роман не требует никакой специальной подготовки, написан популярным языком.

Книга прежде всего интересна попыткой - серьезной, основательной попыткой представить, каким был бы путь человечества без христианства, если бы локомотивом выступила не Европа, а Азия. В жизнях, которые проживают главные герои из новеллы в новеллу (а иногда и по несколько жизней), Робинсон рассматривает удобный способ для представления собственных предположений о культурных, религиозных, научных, политических, объединяющих и разъединяющих общечеловеческих темах. В трех персонажах, которые ближе к концу пути становятся больше символическими, пока сущность их символов не раскрывается напрямую в последней новелле, условно зашифровано человечество, в стремлении соответствовать дхармическим принципам и добиться всеобщего прогресса, пусть он и выглядит микроскопическим. Собственно, Робинсон верит, что залог лучшего будущего - в международных (в первую очередь научных) организациях, сотрудничестве и обмене знаниями. Не случайно "нулевой точкой" Нового Времени, когда именно ученые ввели единый календарь для разобщенных в плане разного отсчета из-за мировых религий стран, в мире писателя стала научная конференция в Исфахане, когда были заложены основы международной безопасности из-за одновременной разработки сразу в нескольких державах оружия массового уничтожения (читай: ядерной бомбы). Конечно, итог автора получился немного политизированным, но это не отменяет должного интереса к его монументальной попытке.

Для себя я обозначала героя "Б" как "буйвол", "терпение" - тягловая сила и хранитель мира. Герой "К" - "Кали", "хаос", "разрушение". Источник перемен и созидания нового. Герой "И" - "интеллигент", "искусник", воплощение разума и уложения существующего в систему, источник первооткрытий в мире вещей. Любопытно, что наряду с ними в романе мир также трехлик: мир Китая, даосизма и конфуцианства - безбожие; мир Дар аль-ислама - монотеистический, мир Индии - политеистический.

Ниже привожу краткое содержание каждой новеллы. Что интересно - тон повествования меняется от эпохи к эпохе, словно в разные времена в истории значили важное разные вещи. Практически в каждой новелле присутствует разбивка на главы, за исключением "Войны асуров".

В "Книге Первой" конник Тимура Болд после смерти хана волей судеб странствует через опустошенную чумой Восточную Европу, пока не попадает в руки средиземноморских пиратов. В Александрии его продают в рабство в первый раз, и он странствует от одного рабовладельца к другому в разных африканских портах, пока не оказывается в руках китайцев, на корабле флота Чжэн Хэ, и знакомится там с черным мальчиком, Кью. Подростка вскоре делают евнухом, и тот клянется отомстить китайцам (кстати, намеренно или нет, но в романе Робинсона именно китайцы представляются наиболее бездушными зачастую). В дальнейшем они прибывают в Поднебесную, дается подробная картина правления Юнлэ (Чжу Ди), особенно подковерные интриги при дворе новой строящейся столицы, Пекина, жертвами которых в конечном итоге и падают сумевшие добиться довольно многого Кью и - благодаря ему - Болд.

В "Книге Второй" за исключением краткого пролога, где повествуется о довольно несчастливой доле двух молодых женщин из горной деревни на севере Индии или в Непале, история следует жизненным путем суфия Бистами. Тот, выходец из индийской деревни, после чудесного спасения и краткой дружбы с тигрицей Кья, в чем усмотрел знак свыше, поехал в Фатехпур-Сикри, где познакомился с Акбаром. Довольно большая и интересная часть этой новеллы уделена их дружбе и небольшому очерку о Могольской империи того времени. Обстоятельства при складываются так, что Акбар отправляет Бистами в хадж в Мекку и советует не возвращаться под страхом смерти. Далее - рассказ о Мекке глазами Бистами, во время хаджа и во все оставшееся время года. Бистами затем сводит дружбу с клериками Магриба и, пользуясь их покровительством, бежит из Мекки в Аль-Андалус как раз вовремя, спасаясь от врагов. Там он ознакамливается с существующим положением вещей и в итоге присоединяется к каравану местного султана, который перебирается за Пиренеи в пустующую Францию, чтобы основать там свой город, Бараку, на берегу Бискайского залива. Бистами сближается с султаной Катимой, которая после смерти супруга попадает в непростое положение перед своей семьей в Испании, предлагая новое толкование Корана и довольно авангардные идеи о равноправии мужчин и женщин, равно как утверждая возможность для женщин быть служителями в церкви вплоть до верховных постов, читает службы в мечети и т. п. В итоге Бистами помогает ей бежать из города и они заканчивают свой жизненный путь спустя много лет успешно, ненасильственной смертью.

В "Книге Третьей" адмирал Хайм (Kheim) в довольно похожих обстоятельствах, что и Колумб, открывает Америку. Спекуляции-наблюдения относительно языкового и расового родства китайцев, японцев и отдельных племен индейцев, остаточные следы китайских путешественников. По западному побережью они спускаются от владений индейских племен (Miwok) к государству ацтеков (очередная интересная зарисовка), где попадают в довольно неприятную ситуацию. Обозленный адмирал после лишений в Дахае (Тихом океане) на обратном пути говорит императору при дворе, что на той стороне великого океана есть большой остров с отсталыми варварами, которе живут под золотоверхими крышами, не зная огнестрельного оружия, и император может его завоевать за два месяца. Упоминаются случаи заражения новоприбывшими коренных жителей, у которых не было должного иммунитета от азиатских болезней.

В "Книге Четвертой" описывается средневековый Самарканд. Хан Бухары, Саид Абдул Азиз, разгневан за обман, который пытался провернуть алхимик Халид (Khalid), якобы он открыл секрет превращения металлов в золото. Но дальновидный визирь Надир Диванбеги советует хану пощадить алхимика, ограничившись отсечением кисти правой руки (что автоматически делает мусульманина Халида "нечистым"), и советует тому обратить свое внимание на более практические вещи, а не химеру алхимии. При поддержке своего друга-стеклодува и оптика Иванга, а также собственной семьи и в частности зятя Бахрама, Халид совершает множество открытий, задаваясь бесконечными вопросами познания мира. Он - и Ньютон, и да Винчи, и Галилей и прочие в одном лице, а его друг - Гук, Левенгук и прочие биологи и частично медики. Вместе они исследуют атмосферное давление, измеряют скорость звука, пытаются измерить скорость света, выплавляют алюминий, делают многое другое, уделяя особое внимание фортификациям и обороне ханства. В то время как разуверившийся Халид признает лишь то, что он сам проверил, после хлама разоблаченных максим предшественников, включая таких светил, как Аристотеля, Иванг соединяет научный прагматизм с верой в божественное как уроженец Тибета, Бахрам ставит во главу угла суфийские наставления и любовь, которая хранит мир. Все это - с фоном политики Самарканда того времени, угрозы со стороны Китая. Здесь я посетую, что иногда казалось, что Робинсон открыл учебник физики, химии или биологии и списал все подряд, присвоив все важнейшие открытия двух веков двум гениям. Очень длинная новелла, но и слабая. Здесь приводится довольно подробное описание отдельных алхимических понятий, процессов предполагаемого превращения металлов по стадиям, а также множество трудов средневековых восточных и раннеевропейских, а также древнегреческих ученых авторов. В последующем Самаркандская цивилизация гибнет из-за череды разрушительных землетрясений.

В "Книге Пятой" описывается, как странствующий японец (а в альтернативной истории Робинсона Китай захватил Японию) Big Forehead (Высокий Лоб) после нескольких лет странствий с западного побережья Америки добирается до племен ирокезов, образовавших Лигу Ходеносауни, и спустя время принимается ими как свой и один из вождей. Эта новелла довольно интересна. Согласно ей, именно странствующие буддистские монахи-японцы, спасающиеся от китайцев, сумели вовремя предупредить коренные племена Америки об угрозе, исходящей как от китайских колонизаторов с запада, так и мусульман с востока, которые также перебрались через Атлантику, а также показали им, как прививаться от губительных болезней. Причем только Ходеношони, принимая к себе покоренные племена, а не уничтожая или притесняя врагов, имели шансы на борьбу, по мнению Робинсона. Эпидемии следовали, однако, скрывшись в лесах и сражаясь на своей земле, постепенно объединяясь с новыми племенами, индейцы сумели пусть малочисленно, но выстоять и создать в будущем довольно интересную силу в мире. Кроме того, у Ходеношони ("людей Длинного Дома") был матриархат, и здесь повторно автором подчеркнуто ненасилие как признак строя, где в первую очередь отслеживание родства идет по материнской линии. Новелла интересна этнографическими моментами из культуры, традиций, обычаев и домостроя племен Длинного Дома и окружающих их индейских племен, в систему не включенных.

Продолжение следует.

@темы: история, Asia, 9 muses, книги

00:08 

Shakespeare's Fools

Лилии не прядут
Feste, Twelfth Night, or What You Will

“Many a good hanging prevents a bad marriage.”

Feste is a fool for the Countess Olivia and seems to have been attached to the household for some time, as a “fool that the Lady Olivia’s father took much delight in”. Feste claims that he wears “not motley” in his brain, so even though he dresses the part of the fool, he is not an idiot, and can see through the other characters. Indeed, there are times when he appears almost omnipresent, knowing more about Viola/Cesario’s disguise than he lets on. Certainly, he seems to leave Olivia’s house and return at his desire a little too freely for a servant, weaving in and out of the action with the sort of impunity reserved for a person nobody took seriously. He is referred to by name only once during the play, otherwise he is addressed only as “Fool,” while in the stage directions he is mentioned as “Clown.”

Touchstone, As You Like It

“The more pity, that fools may not speak wisely what wise men do foolishly.”

Touchstone is Duke Frederick’s court jester, notable for his quick wit. He is an observer of human nature, and comments on the other characters throughout the play, contributing to a better understanding of the action. Touchstone is a clever and somewhat cynical fool, although, it is referenced often in the text that he is a “natural” fool (“Fortune makes Nature’s natural the cutter-off of Nature’s wit” and “hath sent this natural for our whetstone”).

The Gravediggers, Hamlet

“What is he that builds stronger than either the mason, the shipwright, or the carpenter?”

The Gravediggers (or Clowns) appear briefly in Hamlet, making their one and only appearance at the beginning of the first scene of Act V. We meet them as they dig a grave for the recently drowned Ophelia, discussing whether she deserves a Christian burial after having killed herself. Many major themes of the play are brought up by the Gravediggers in the short time they are on stage, but they use often dark humour to examine them, contrary to the rest of the tragic play.

Nick Bottom, A Midsummer Night’s Dream

“This is to make an ass of me, to fright me if they could.”

Bottom provides comic relief throughout A Midsummer Night’s Dream, and is probably most famous for having his head transformed into that of an ass. He is a member of The Mechanicals, who are rehearsing a play, ‘Pyramus and Thisbe’, in the hope of performing it on Duke Theseus’s wedding day. Puck, a fairy, finds them in the woods rehearsing and decides to play tricks of them, such as the aforementioned transformation of Bottom’s head. The Fairy Queen, Titania, falls in love with him thanks to a potion created by her jealous husband Oberon. Later, once Titania has had the potion removed, and Puck is made to lift the ass’s head spell, Bottom wakes in a field wondering whether it was indeed a dream or not. In terms of performance, Bottom, like Horatio in Hamlet, is the only major part that can’t be doubled, meaning that the actor who plays him cannot play another character within the same play, since Bottom is present in scenes involving nearly every character

The Fool, King Lear

“Thou shouldst not have been old till thou hadst been wise”

The relationship between Lear and his Fool is founded on friendship and dependency. The Fool commentates on events and points out the truths which are either missed or ignored. When Lear banishes Cordelia, the Fool is upset, but rather than leave the ridiculous King, the Fool accompanies him on his way to madness. The Fool realises that the only true madness is to recognize this world as rational.

Trinculo, The Tempest

“I shall laugh myself to death at this puppy-headed monster. A most scurvy monster!”

Trinculo is Alonso’s servant, a drunken jester who provides plenty of comic relief throughout the play. Caliban takes an instant dislike to him and his drunken insults. However, Trinculo becomes part of Caliban’s plan to murder Prospero which ultimately fails.

(с)

@темы: Shakespeare, 9 muses

01:06 

Из Гессе, о живописи

Лилии не прядут
Реальностью ни при каких обстоятельствах нельзя ограничиваться, и ни при каких обстоятельствах нельзя ей молиться и поклоняться, ибо она - случайный жизненный мусор. Реальность со всем ее убожеством, разочарованиями, безотрадностью можно изменить одним только способом: отвергая ее и показывая, что мы сильнее. Моим книгам часто недостает обычного внимания к действительности, и на моих картинках у деревьев есть лица, а домики смеются, или танцуют, или плачут, но вот отличить грушевое дерево от каштана чаще всего невозможно. Этот упрек я вынужден принять. Признаюсь, мне и собственная моя жизнь, бывает, представляется сказкой, я вижу и чувствую такое единение, такое созвучие окружающего мира с моей душой, которое могу назвать только магическим. ("Краткое жизнеописание", отрывок, 1921 год)

Смейся, читатель. но для нас, писателей, самое потрясающее и возбуждающее дело как раз и есть сочинительство - выход в открытое море на челне, одинокий полет через вселенную. Выбирать одно нужное слово из трех возможных, одновременно чувствуя и слыша всю фразу, которую строишь, вообще - строить фразу и ковать задуманную конструкцию, подтягивая винты потуже, а вместе загадочным образом сохранять ощущение настроя и пропорций всей главы, всей книги - захватывающая работа. Подобная напряженность и сосредоточенность мне по собственному опыту знакомы лишь из занятий живописью. Там то же самое: правильно и тщательно подобрать одну какую-нибудь краску к другой - дело приятное и легкое, раз научишься, потом так и делай. Но постоянно держать в памяти все детали картины, даже еще и не написанные, даже вовсе не видимые, угадывать узорчатые сплетения и тонкости ее оттенков - вот что на редкость сложно и удается лишь немногим. ("Курортник", отрывок, 1924 год)

@темы: art, 9 muses

00:29 

Лилии не прядут


Не обольщайся прелестью красавиц,
Пленительно расцветших в том саду.
Ты в будущем году к ним охладеешь,
Как к прошлогодним – в нынешнем году.

Джами

@темы: 9 muses, Asia, art

23:09 

lock Доступ к записи ограничен

Лилии не прядут
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:45 

Лучшие фантастические романы 20 и 21 века по версии журнала LOCUS. Ч. 3.

Лилии не прядут
 


Лучший фэнтези роман 21 века


1. Нил Гейман «Американские боги»

Главный герой Тень, отсидев 3 года в тюрьме, выходит на свободу. Он ещё не подозревает, что главные испытания ждут его впереди.
Его жена Лаура погибает в автокатастрофе… Дома Тень поджидает странный человек по имени Среда, который представляется беженцем из какой-то далекой страны и вовлекает героя в запутанные события, связанные с расследованием серии убийств на всей территории США...


Гейман пишет книги на потребу современным питерам пенам, их еще называют инфантилами. У него стремная фамилия и Пратчетт в соавторах, что ему в плюс. (Это если жестко и некорректно )) (с)

В общем, Гейман мне не близок. Не знаю, почему. Возможно, он уж слишком порождение Духа Времени и он принадлежит тому поколению, которое пришло после моего, но это не мое мироощущение. Для подобного нужно то ли быть малость потерянным, то ли не до конца осознавать и понимать свое пребывание в этом мире, то ли считать его самое неясным и примешивать к этому чувству толику безумия. Какая-то беспомощность требуется для восприятия геймановских миров, слабость при взаимодействии с Нашей Реальностью. То ли всё вместе. И это... вовсе не мой случай, не моя тема. То, что он считает нужным поведать, как он это делает - я игнорирую за ненужностью. Не моё.

2. Сюзанна Кларк «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл»

Отзыв уже оставляла здесь. Ещё раз можно расписаться в своей любви. Десять лет упорства стоили того, чтобы создать шедевр и сказать абсолютно новое слово в литературе - не просто фантастической - художественной, создать абсолютно самобытный поджанр. Для меня это роман самого высокого уровня, нечто большее, чем просто 10 из 10. Слишком непривычен поначалу, и стабильно неспешен, это повествование и описание, не рассуждение, но отпугнуть это не должно, зато потом всех любителей Англии ожидает стопроцентное вознаграждение. Люблю его за байки, за самобытный и одновременно каноничный мир фей, за занудство Норрелла, за отвагу и безумства Стренджа, за салонный шик и военный блеск, за альтернативность повествования, которое опасно близко к яви, за прекрасного дворецкого Чилдермасса и всемогущего Короля-Ворона. Спасибо Кларк за традиционность, за консервативный лоск стилизации, за объемность, за продуманность, за шлифовку и - за отсутствие всяких "миссий", морали и поучений.

3. Патрик Ротфусс «Имя ветра»

"Однажды юный Квоут – эдема руэ, актер из бродячей труппы и ученик арканиста, услышал от своего отца о чандрианах – странных и страшных демонах — то ли реальных существах, то ли героях легенд и детских песенок-страшилок. Никто не догадывался, что песня о них будет стоить родителям Квоута и всей труппе жизни, а его самого толкнет на дорогу, полную приключений и опасностей. И кем бы он ни был – бродяжкой, студентом Университета или трактирщиком, он будет разыскивать след ужасных существ, встреченных однажды ночью на пепелище, где сгорело его беззаботное детство."

Не захватывает данный мир серии "меча и магии". Я бы повременила с чтением и подождала бы отзывов на более зрелые работы автора. Боюсь, дебют слишком восторженный и неправдоподобный даже для фэнтези, пусть и начало "Хроники королевского убийцы".

4. Чайна Мьевиль «Шрам»

На палубе океанского лайнера в новую «Нью-Кробюзонскую» колонию под названием «Нова Эспериум» перевозятся заключенные и рабы, их тела переделаны в необычные гротескные формы и подобия по прихоти своих хозяев. Но на палубе лайнера находятся не только они, в новую колонию плывет так же и группа путешественников. Хотя, может быть и не просто путешественников. Каждый из них имеет свои собственные причины убегать и скрываться из «Нью-Кробюзона».
Но «Вздутый Океан» не так прост, лайнер ждет в пути много опасностей. В том числе и пираты...
Хотя это и не совсем простые пираты...


О Чайне Мьевилле я встречала множество лестных отзывов. Существует и призыв его книг, а призывность на уровне интуиции для меня всегда была важна, поскольку практически никогда не подводила. Странно - не читать, но уже давать признание и согласно присоединяться к хору восторженных голосов об "одном из лучших фантастов последних лет". О Нью-Кробюзоне наслышана. Каждая новая книга Чайны для меня интересна. Знакомство с новейшим безумным сюрреализмом скоро состоится.

У меня лежит подаренный НФ Embassytown Мьевилля, но я пока не принимаюсь за него. Потребует усилий. И - предчувствую интеллектуальный челлендж.

В далеком будущем человечество колонизировало далекую планету Ариэку, на которой обитают загадочные ариэкей, разумные существа, на уникальном языке которых способны говорить лишь несколько “измененных” людей-послов. Колонистка Эвис Бреннер Чхо вернулась в Посольский город (Embassytown) после нескольких лет полетов в космосе. Она не говорит на языке ариэкей, но сама по себе является его частью, живой фигурой речи. Когда из-за политических интриг на Ариэку прибывает новый посол, хрупкое равновесие между людьми и туземцами нарушается. Близится катастрофа, и Эвис не может решить, кому остаться верной: мужу, которого больше не любит, системе, которой уже не доверяет, или месту в языке, на котором не говорит, но который говорит посредством нее.

Чувствую, в этой книге хватит энигматики, а еще, судя по всему, она взорвет мне мозг лингвистической насыщенностью (обойдемся без филологической подготовки), потребует мышления на английском и корпения со словарями. Для переводчика это полезно, но я хочу прочесть без перерывов, а тут нужна моральная готовность плюс выносливость. Впрочем, хороший язык априори облегчает любую подобную задачу.

5. Джордж Мартин «Пир стервятников»

Ох, ну почему не "Танец с драконами"? "Пир стервятников" - наиболее разочаровавший меня роман (как переходной?) в ПЛиО, а вот "Танец", наоборот - наиболее порадовавший. В "Танце" у нас наконец появилось хоть какое-то время на психологическую обоснованность поступков и логику развития действия, моя прелесть, ну и Эссос, моя любовь, занимает значительную часть в романе как театр событий. Вестерос же пусть захватывают Иные и зомби. Однако же, Мартину шлю мои лучи добра в благодарность за создание одного из самых увлекательных фэнтезийных миров на рубеже 20 и 21 века.

@темы: literature wars, fantasy, books, USA, 9 muses

03:02 

Лучшие фантастические романы 20 и 21 века по версии журнала LOCUS. Ч. 2.

Лилии не прядут
Лучший фэнтези роман 20 века


1. Дж. Р. Р. Толкин «Властелин Колец»

Пожалуй, можно без комментариев. Это больше, чем просто Книга. ) Это то, что Есть, и качественно меняет и людей, и их судьбы. Без дураков. )

2. Джордж Мартин «Игра престолов»

Мартину - второе место??? Видимо, на волне популярности. Да, Мартин - толстый тролль, а вы - его еда :) но ничто, ни одно произведение меня так не веселило, как ПЛиО. Я читала залпом, иронизировала, издевалась, но не могла воспринимать происходившее всерьез. Стеб и сарказм в качестве ответных реакций на предлагаемые раздражители переходили все разумные границы. В "Игре Престолов" не было НИ ОДНОГО симпатичного мне персонажа, которому я бы не желала достойной либо, скорее, недостойной кончины. =) Я искренне радовалась, когда очередной герой отправлялся к праотцам и печалилась, когда кому-то суждено было по причуде писателя избегать гибели, особенно Старкам.

3. Джон Р.Р. Толкин «Хоббит»

Увлекательная, добродушная в лучших хоббитско-английских джентльменских традициях, чудесная любимая сказочная повесть отменного качества. 1 января Питер Джексон и Ко вновь меня ждут, на сей раз в Москве. :)

4. Урсула Ле Гуин «Волшебник Земноморья»

Я читала 3 романа "Волшебника" после Хайнского цикла, а "Техану" - чуть позднее, но книги почти не оставили во мне следа, их содержание я помню смутно. Там очень много грусти и чисто женской тьмы, хоть и много пейзажных красот (привет Горо Миядзаки). Качественно, но не блестяще, имхо.

5. Роджер Желязны «Девять принцев Амбера»

Мне безумно нравится идея Янтарного Королевства. (Мироустройство - нет адекватных слов совсем). Безумно нравится само семейство и их разборки. (Я субъективно неравнодушна к любым кровным разборкам, особенно между братьями). Безумно нравится язык. Безумно нравится самый первый, ещё советский перевод первых двух книг "Пятикнижия Корвина". Я безумно неравнодушна была тогда к розам и пафосному сочетанию черного и серебряного. Была влюблена в Корвина и его Париж. Да, я рада, что успела прочесть эту книгу именно не поздно, еще не утратив необходимой наивности для свежести восприятия подобных пафосных красивостей. :) Это - одна из самых увлекательных для меня книг, в ней - огромная плотность моментов, которые цепляют лично меня субъективно. Обероны с Единорогами тоже радуют. В общем, сплошной восторг.

От себя: мне не хватило The Deathly Hallows Джоан Роулинг в 5-ке лучших. Оставляю "чистую" запись "по горячим следам" 2007 года:

Удовольствие, полученное мною от прочтения книги, сравнимо – и то не настолько явно и параллельно – с «Властелином колец». Я не ожидала от книги ничего сверхъестественного, более чем сверх возможностей Роулинг написать действительно хороший, интересный, нравоучительный сюжет, обладая секретом привлекать сердца людей по всему миру. Шесть книг всегда читались взахлёб, каждая – за ночь, любимой была третья – я до самого конца считала Сириуса Блэка последним мерзавцем, и никак не могла предвидеть именно такой развязки. Но по мере того, как я углублялась, внимательно просматривая каждое слово на английском, в седьмую, заключительную книгу, я понимала, что занимательный сюжет превращается в настоящую притчу, что он становится не просто классикой жанра, но классикой мировой литературы на высочайшем уровне.
Все те книги, прочитанные мною за последний год… ни одна так глубоко не поразила, не оставила такого впечатления, таких слёз позади.
Восхищаюсь тем мастерством, которым владеет писательница – в изображении человеческой души главного героя, в обосновании всех поступков, того единственно правильного пути, которым идёт Гарри, не сворачивая, особенно с того времени, когда происходит сцена, когда Гарри копает могилу Добби. Всё просто переворачивается внутри, как переворачивается тогда, когда в книге мы доходим до Гефсимании Гарри Поттера, до его принятия возможности умереть, до его самопожертвования – что облечено замечательными словами, сопровождающими его путь, вслед за библейскими сценами, за сценой восхождения Аслана, ничуть не худшими… горе, страдания… книга и для детей и не только для них… возможность понять с главным героем, что смерть – не худшее, что есть и творится на земле… Возможность принять это самопожертвование, веря, что оно, как ничто иное, способно в какой-то момент сделать Землю чище. Я не ожидала, далеко не ожидала… настолько сильно потрясена.

@темы: 9 muses, USA, books, fantasy, literature wars

02:10 

Лучшие фантастические романы 20 и 21 века по версии журнала LOCUS. Ч. 1.

Лилии не прядут
Без рецензий, к каждой даю свои воспоминания/комментарии.

Лучший НФ роман 20 века


1. Фрэнк Герберт «Дюна»

Безусловный и бесспорный лидер. Одна из первых книг, прочитанных в оригинале ("Его звали Пауль" - редкостный бред, имхо). Полностью воссозданный мир. Безупречно прописанные персонажи. Бесподобно выверенные экология, флора и фауна планеты. Безукоризненные сюжетные линии. Политика, быт, отношения, космические законы сбалансированы в идеальном равновесии друг с другом. Организм единый, который дышит, которым живешь во время чтения и проваливаешься в прекрасный язык. Ничего лишнего. The Dune совершенна, сферически, в вакууме.

2. Орсон Скотт Кард «Игра Эндера»

С писателем знакома исключительно по книге "Invasive Procedures", привезенной мне из Америки и не знаю, по какому принципу выбранной в подарок. Я не сильно жалую детективы и триллеры, а книга, написанная в сотрудничестве с Аароном Джонстоном, претендует на сценарий для экранизации Голливудом, что накладывает мешающую лично мне "модность" на книгу и штампы в поворотах сюжета. Для меня книга словно была сверстана "по рецепту" из тех-то и тех-то компонентов. Слишком американская. Но второе место по версии LOCUS заставит меня пересмотреть взгляды и поближе познакомиться с чистым НФ направлением творчества автора. Думаю, в напряжении и умении держать интригу она точно не подкачает.

3. Айзек Азимов «Академия. Первая трилогия»

Не интересовалась Азимовым, не близок, для меня непривычно насыщение технологической составляющей при подобной масштабности. Мельком видела экранизации книг - очень далеко от меня и сферы моих интересов.

4. Дэн Симмонс «Гиперион»

А здесь совершенно противоположная ситуация. Давно уже хочу почитать. И знаю, что понравится. Из Симмонса читала "Трою" - фэнтезийные "Илион" и "Олимп", бесподобно и бесконечно моё-родное. (Здравствуй, Китс!) Не знаю, как, но в одной дилогии Симмонс соединяет всю мировую литературу, от древних греков и римлян и до современности, в одну дружную семью. И кого он выбирает - всех до одного (это больше, чем совпадение!), мною обожаемых, варит из них ноосферный суп на энных контурах сознания, еще и троллит по ходу действия. (Троллит, спешу заметить, так, что поддаешься троллингу). Но - переживаешь, ужасаешься, смеешься. Архетипы, аллюзии, замес мифологии, классики, хоррора, пост-апокалиптического мира - во всём этом можно бесконечно плавать, купаться, летать. Besides. У нас с Симмонсом - одинаковые Кумиры, два столпа литературы - Шекспир и Пруст. В общем, я непростительно прокрастинирую с его НФ сагой уже 8 лет.

5. Урсула Ле Гуин «Левая рука тьмы»

Когда слышу это название, возникает вполне конкретное желание. Kneel down and pray. Одна из самых знаковых книг в моем становлении (мне тогда было 17). Вначале я прочла 3 предшествующих ей романа об Экумене Хайнского цикла, была поражена философией и гуманизмом, но эта явилась венчающей. По некоторым личным причинам - ближе "Дюны", хотя "Дюна" превосходит объективно в мастерстве и масштабе; Гетен не уступает Арракису в цельности и совершенной законченности, многопластовости. Цивилизационно - также высочайший уровень. Пласт социологии, этнографии - великолепен. И - книга выигрывает в противостоянии-сотрудничестве двух лиц, на которых сосредоточено повествование, от лица которых оно ведется попеременно, местного чиновника и посланника человечества. Смена взгляда очень важна и может несколько раз "оглушить" в отдельных кульминациях, вплоть до торжественной главной, позволяющей миссии осуществиться. Главный персонаж книги, Эстравен - один из самых близких (если не самый близкий) лично мне внутренне из всех, созданных мировой литературой. Да и весь Хайнский цикл - ода терпимости, человечности, шедевральная надежда.

@настроение: Nia, благодарю за наводку =)

@темы: books, USA, 9 muses, fantasy, literature wars

23:24 

А. де Сент-Экзюпери, "Цитадель". XXVIII.

Лилии не прядут
Слишком просторным показалось мне одиночество. Тишины и неспешности искал я для моего народа. И вот напился простором души и горней тоской до горечи. А внизу я видел огни вечернего города. Город звал сбиться всех потеснее, запереть двери, прижаться друг к другу. Так все и поступали, а я -- я смотрел, как одно за другим гаснут окна, и за каждым из них угадывал любовь. А потом тоску и разочарованье, если любовь не становилась большим, чем просто любовь...
Непотухшие окна говорили о болезни. Два-три неизлечимо больных -- негасимые свечи в ночи. А вот и еще одна мерцающая внизу звездочка -- кто-то творит, единоборствуя с неподатливой глиной, он не уснет, пока не вплетет в венок еще одного бессмертника. Несколько окон зажжены безнадежной мукой ожидания. Господь и сегодня собрал свою жатву, кому-то никогда уже не возвратиться домой.
Но были в моем городе и те, кто не спал и бдением своим противостоял опасностям ночи -- так бдит дозорный в открытом море. "Это блюстители, -- сказал я, -- они блюдут жизнь перед лицом непроницаемой стихии. Они на переднем крае, на пограничье. Нас мало, бдящих в ночи над спящими, с нами беседуют звезды. Нас мало, стойких, мы положились на произвол Господень. Нас мало среди мирных городских жителей, на наших плечах тяжесть города, нас обжигает ветер, упавший со звезд, словно ледяной плащ".
Капитаны, друзья мои, тяжка необъятная ночь. Спящим неведомо, что жизнь -- это нескончаемые перемены, напряжение до стона древесины и мука перерождения. Нас мало, мы за всех несем общий груз, мы на пограничье, нас обожгла боль, и мы выгребаем к восходу, мы -- дозорные на вахте, застывшие в ожидании ответа на немой вопрос, мы из тех, кто не устает верить, что любимая возвратится...
И я понял, что усердие и тоска сродни друг другу. Их питает одно и то же. Бескрайность -- их пространство, бесконечность времени -- их пища.
-- Пусть бдят со мной лишь тоскующие и усердные, -- сказал я. -- Остальные пусть спят. Они трудятся днем, и не их призвание -- пограничье...
Но этой ночью город не спал, он лишился сна из-за человека, который на заре искупит смертью свое преступление. Город верил, что он невиновен. Улицы обходила стража, следя, чтобы люди не собирались вместе, но людей будто что-то выталкивало из дома и притягивало друг к другу как магнит.
А я? Я думал: "Один мученик разжег пожар. Тюремный узник реет над целым городом, словно знамя".
И мне захотелось посмотреть на него. Я направился к тюрьме -- глухим квадратом чернела она на звездном небе. Стражники отомкнули мне ворота, и, заскрипев, они медленно повернулись на петлях. Толстые стены, зарешеченные окна -- тяжело от них. Черные стражники сторожили дворы и коридоры, возникая на моем пути, словно ночные хищные птицы... Всюду спертый воздух, всюду глухое эхо подземелья, вторящее шагам по плитам, звону оброненного ключа. Я подумал: "Для чего воздвигать эту громадину, стремясь придавить человека, он так слаб, так уязвим -- гвоздя довольно, чтобы лишить его жизни. Неужели же преступник так опасен?"
Все ноги, чьи шаги я слышал, топтали узника. Все стены, все двери, все столбы давили на него. "Он -- душа тюрьмы, -- сказал я себе, размышляя об узнике. -- Он ее смысл, суть и оправдание. И он же -- кучка тряпья, сваленная за решеткой, возможно, он спит и похрапывает во сне. Но каким бы он ни был, он взбудоражил весь город. Вот он отвернулся от одной стены, повернулся к другой, и произошло землетрясение".
Мне приоткрыли глазок, я стал смотреть на узника. Я знал, что мне есть над чем поразмыслить. Я долго смотрел на него, пока наконец его не увидел. А увидев, подумал: "Наверное, ему не в чем себя упрекнуть, кроме как в своей любви к людям. Но каждый зодчий строит свою крепость по-своему. Все способы хороши. Но не все вместе. Потому что тогда не построить крепости".
Лицо, изваянное в мраморе, отвергло множество других возможностей. Каждая была прекрасна. Но не все вместе. Я не сомневаюсь, мечта узника была не хуже моей.
Он и я -- на вершине горы. Я один, и он тоже. Этой ночью мы поднялись с ним на вершину мира. Встретились, сошлись. Что делить нам на такой высоте?Как и мне, ему нужна только справедливость. Но умрет все-таки он.
Мне стало больно.
Прежде чем желание станет деянием, дерево -- веткой, женщина -- матерью, будет сделан выбор. Жизнь укрепляется несправедливостью выбора. В красавицу влюблены многие. Послушная жизни, она выберет одного и многих обречет на отчаяние. Справедливость не заботит сущее. И я понял -- творчество прежде всего жестоко.
Я затворил дверь и долго шел коридорами. Меня переполняли восхищение и любовь. На что ему жизнь раба, когда он велик гордыней? Я проходил мимо стражников, тюремщиков, подметальщиков, все они верно служили своему узнику. Толстые стены берегли его и были похожи на руины замка, они что-то значили лишь благодаря спрятанному в них сокровищу. Я еще раз обернулся и посмотрел на тюрьму Башня в зубчатой короне тянулась к звездам -- сторожевой корабль шел с важным грузом... Куда он его везет? -- спросил я у самого себя. А потом, когда я уже был далеко, ружейный залп в ночи...
Я подумал о своих горожанах: "Они будут плакать о нем". "Хорошо, что они будут плакать", -- подумал я.
Я вспомнил, о чем поет мой народ, на что ропщет, о чем думает. "Они похоронят его. И не похоронят. Опущенное в землю дает всходы. Не мне противостоять жизни, и однажды он окажется правее меня. Я обрек его на позорную казнь. Придет день, я услышу, как воспевают его смерть. Песню полюбит ищущий путь к тому, что мной отвергнуто. А я? Куда иду я?
Я иду к иерархии, но не такой, какая сложилась, -- к иной. Благо покоя я хочу отличать от омертвения. Стремясь к покою, не хочу расправляться с противоречиями. Я должен вобрать их. Зная при этом, что одна сторона хороша, другая -- нет. Не терплю, когда плохое и хорошее смешивают в одну кучу, сладкой кашкой питаются слабаки, поддерживая свое бессилие. Я принял моего врага, чтобы стать больше и сильнее него".

@темы: 9 muses, Франция, философия

23:16 

А. де Сент-Экзюпери, "Цитадель". XXV.

Лилии не прядут
Вот почему я созвал воспитателей и сказал им:
-- Ваш долг не убить человека в маленьких людях, не превратить их в муравьев, обрекая на жизнь муравейника. Меня не заботит, насколько будет доволен человек. Меня заботит, сколько будет в нем человеческого. Не моя забота -- счастье людей. Кто из людей будет счастлив -- вот что меня заботит. А довольство сытых возле кормушки -- скотское довольство -- мне не интересно.
Не снабжайте детей готовыми формулами, формулы -- пустота, обогатите их образами и картинами, на которых видны связующие нити.
Не отягощайте детей мертвым грузом фактов, обучите их приемам и способам, которые помогут им постигать.
Не судите о способностях по легкости усвоения. Успешнее и дальше идет тот, кто мучительно преодолевает себя и препятствия. Любовь к познанию -- вот главное мерило.
Не учите их, что польза -- главное. Главное -- возрастание в человеке человеческого. Честный и верный человек гладко выстругает и доску
Научите их почтению, потому что насмехаться любят бездельники, для них не существует целостной картины.
Боритесь против жадности к вещному. Они станут людьми, если вы научите их тратить себя, не жалея; если человек не тратит себя, он закостеневает.
Научите их размышлению и молитве, благодаря им расширяется душа.
Научите не скудеть в любви. Чем заменишь любовь? Ничем. А любовь к самому себе -- противоположность любви.
Карайте ложь и доносительство. Бывает, что и они помогают человеку и на первый взгляд в помощь царству. Но силу рождает только верность. Нельзя быть верным одним и неверным другим. Верный всегда верен. Нет верности в том, кто способен предать того, с кем вместе трудится. Мне нужно сильное царство, и я не собираюсь основывать его мощь на человеческом отребье.
Привейте им вкус к совершенству, ибо любое дело -- это путь к Господу, и завершает его только смерть.
Не учите их, что главное -- прощение и милосердие. Плохо понятые, обе эти добродетели обернутся потаканием нечести и гниению. Научите их благому сотрудничеству -- общему делу, где каждый в помощь благодаря другому. И тогда хирург поспешит через пустыню к человеку с разбитой коленкой. Потому что речь идет об исправности повозки. А вожатый у них один.

@темы: 9 muses

00:36 

Новая прелесть

Лилии не прядут
Patricia A. McKillip - имя для меня уже известное, плюс с ним связаны очень хорошие воспоминания, когда Winter Rose составляла мне замечательную компанию в феврале, до рассвета и после заката, в ожидании отходящего домой поезда. Романтично-изысканная, бесконечно поэтичная в своей холодности (имеющийся перевод не хорош), книга читается, как поэма, и обладает редким качеством полностью пропитывать собою настроение, ощущения, чувства и передавать им собственные. Удивительно женственная, написанная женщиной, от лица женщины, где мир холодного эльфийского света, точнее, света фей, сплетается с теплым и земным двух сестер, книга словно создана для ранних вечеров, для рано наступающей тьмы. Перелицованная легенда о Там Лине становится целым каскадом метафор, аллегорий, некого благородного безумия, неотступной тоски по далекому лету, когда стерта грань различий сколь-нибудь осязаемого и ирреального. Потрясающе красиво, конечно же.



А теперь у меня есть и не менее интригующая Wonders of the Invisible World, и эти "sixteen bewitching, opulent tales from beloved fantasy icon" будут прочитаны (очень удивлюсь, если нет :) ) на предстоящих выходных. Потому что они не могут ждать, эти "lusciously mesmerizing narratives are as beguilingly delicious as the finest chocolate and as subtly intoxicating as the rarest wine".

@музыка: Trillium - Utter Descension (Alloy)

@настроение: спасибо, спасибо!

@темы: 9 muses, miscellaneous

02:46 

Гийом Аполлинер "Пустыню перейдя, измученный от жажды"

Лилии не прядут
Пустыню перейдя, измученный от жажды,
Припал к морской воде, но пить ее не смог.
Я — путник жаждущий, ты — море и песок:
Я дважды изнемог, ты победила дважды.

А вот прохожий: он гулял себе однажды
И казнь влюбленного, ликуя, подстерег.
Несчастный висельник, когда настанет срок,
Неужто гнусному гуляке не воздашь ты?

Тот жаждущий, и тот повешенный, и тот
Зевака — ждет их ад в душе моей, могила
С названием: “Хочу, чтоб ты меня любила!”

Я вырыл сам ее, пускай в нее сойдет
Любовь, — она, как смерть, прекрасна, и к тому же
Скажи: ты слышала, что смертны наши души?



Gabriel Ferrier (1847-1914), Moonlit Dreams

@музыка: Dark Moor - Memories

@темы: 9 muses, love, Франция

Fiolette's

главная