• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Философия (список заголовков)
16:18 

Из "Символов трансформации" (вторая часть, VII-IX)

Лилии не прядут
1. Само терапевтическое назначение религиозного песнопения - служить трансформации сексуальной обсессии признанию положительных качеств духа женственности.

2. Вагнеровская Брунгильда - одна из многочисленных фигур анимы, принадлежащих мужским божествам, которые все без исключения представляют диссоциацию в маскулинной психике - "отщепление" со стремлением вести свое собственное обсессивное существование.

3. Архетип самости функционально имеет значение управителя внутреннего мира, то есть коллективного бессознательного. Самость, как символ целостности, является совпадением противоположного (coincidentia oppositorum) и поэтому содержит свет и тьму одновременно.

4. Это [змея] превосходный символ бессознательного, в совершенстве передающий внезапные и неожиданные проявления психического: его болезненные и опасные вмешательства в наши дела, его пугающее влияние.

5. Фактически мы можем открывать ту же самую множественность значений и, по-видимому, ту же самую безграничную взаимозаменяемость персонажей в сновидениях. С другой стороны, мы оказываемся теперь в состоянии устанавливать определенные законы или, во всяком случае, правила, позволяющие толковать сновидения достаточно определенно. Мы, таким образом, знаем, что сновидения вообще компенсируют сознательную ситуацию или поставляют то, что в дефиците, чего не хватает в сознательной жизни.

6. Для психологии самость есть imago Dei (образ Божий) и не может отличаться от него эмпирически. Обе идеи поэтому представляют ту же самую природу. Герой является протагонистом (поборником) превращения Бога в человека; он соответствует тому, что я называю "мана-личность". Последний обладает таким же неизмеримым очарованием для сознательного разума, что эго все так же легко поддается искушению отождествиться с героем, попадая, таким образом, на стезю инфляции со всеми вытекающими отсюда последствиями.

7. Отвергаемая суетная страсть "самого духа" так же естественна, как и брачный полет насекомых. Любовь ради "небесного жениха" или ради Софии есть явление, которое ни в коем случае не ограничивается сферой христианства. Фактически это другое, в равной степени естественное влечение к тому, чтобы оставаться верным реалиям души.

8. Невротик, который пытается ускользнуть от необходимости жить, ничего не выигрывает, а только обременяет себя ношей постоянного печального предвкушения старения и умирания, которые должны быть особенно жестоки из-за полной пустоты и бессмысленности его жизни. Если для либидо невозможно стремиться и двигаться вперед, вести жизнь, которая с готовностью примет любые опасности и даже смерть и гниение на завершающем этапе, то оно устремляется назад по другой дороге и погружается в свои собственные глубины, постепенно спускаясь к старым представлениям о бессмертии всего живущего, к прежнему стремлению к возрождению.

9. Человек погружается в детские воспоминания и исчезает из существующего мира. По всей видимости, он обнаруживает себя в глубочайшей тьме, но неожиданно у него возникают видения потустороннего мира. Это "таинство", которое он узрел, представляет, собственно, запас или фонд первоначальных образов, которые каждый их нас приносит с собой по праву своего человеческого рождения, - сумму всеобщих врожденных форм, свойственных инстинктам и влечениям. Я назвал это "потенциальное" психическое коллективным бессознательным. Если этот уровень активирован регрессивным либидо, то есть возможность обновления жизни, равно как и ее разрушения.

10. Когда либидо, таким образом, остается застывшим в своей наиболее примитивной форме, оно удерживает человека на соответственно низком уровне, на котором он не управляет самим собой и пребывает во власти собственных аффектов. Это и было психологической ситуацией поздней античности, и спаситель, целитель того времени как раз и являлся тем, кто искал способов освобождения человечества от оков Судьбы.

11. Мир возникает тогда, когда человек его открывает. Он же открывает его, пожертвовав своим пребыванием в первичной матери, первоначальным состоянием бессознательного.

12. Поскольку сентиментальность - сестра жестокости и грубости, и обе всегда неразлучны, то их проявление и оказывается так или иначе типичным для периода между I и III веками н. э. Болезненное выражение лица указывает на разобщенность и предрасположенность к расщепленности жертвователя: он хочет и одновременно не хочет. Этот конфликт говорит нам, что сам герой и жертвователь, и жертвуемый в одном лице. Тем не менее Митра жертвует только своей животной природой, его инстинктивность всегда пребывает в близкой аналогии с движением солнца.

13. Регрессивное либидо укрывает себя в бесчисленных символах наиболее гетерогенной (разнородной) природы, частью мужских, частью женских... Суть и движущая сила жертвенной драмы состоит в бессознательной трансформации энергии, о которой становится известно эго точно так же, как моряки узнают о вулканических извержениях под морским дном... психологическая формулировка действует шокирующим образом отрезвляюще. Драматическая конкретность жертвенного акта сводится к скучной абстракции, а цветущая жизнь персонажей, участников этой драмы, оказывается плоской двумерностью.

14. Природный человек означает нечто большее чем это, нечто специфически человеческое, а именно - способность отклоняться от закона, или то, что на теологическом языке известно как способность ко "греху". Вообще, духовное развитие для homo sapiens возможно лишь потому, что эта вариабельность в его природе непрерывно сохраняется. Недостаток, однако, заключается в том, что это абсолютное и, по-видимому, достоверное руководство, обставленное влечениями, заменено ненормальной обучающей способностью, которую мы обнаруживаем также и у человекообразных обезьян.

15. Догма должна быть физической невозможностью, ибо она не имеет ничего, что можно было бы сказать о физическом мире, кроме того, что это символ "трансцендентального" или бессознательных процессов, которые до тех пор, пока психология может понимать их вообще, кажутся связанными с неизбежным развитием сознания. Уверование в догму в равной степени является неизбежной остановкой перед ухабом или обрывом, которая должна быть рано или поздно заменена адекватным пониманием и знанием, если мы хотим, чтобы наша цивилизация продолжалась.

@музыка: Paradise Lost - Tragic Idol album 2012

@темы: literature wars, mythology, Юнг, психология, философия

17:46 

Из "Символов трансформации" (вторая часть, VI-VII)

Лилии не прядут
1. В образе Россельбарта ("лошадиная борода") Один-Вотан является получеловеком-полуконем, то есть существом кентаврообразным. Одна древнегерманская загадка тоже указывает нам в очень милой форме на такое соединения коня с всадником: "Кто это едет на праздничное собрание? Кто странствует по белому свету с тремя глазами, десятью ногами (заметим, что у Слейпнира восемь ног) и одним хвостом?" *****Один задает эту загадку королю Тидреку.

2. Индивид именно потому и инфантилен, что недостаточно или даже совсем не освободился от связанности с детской средой, то есть от своей приспособленности к родителям; это заставляет его неправильно реагировать на внешний мир: с одной стороны, он ведет себя, как дитя по отношению к родителям, постоянно требуя любвии ласки в награду; с другой же стороны, вследствие тесной связанности с родителями, инфантильный субъект отождествляется с ними, поступает, как отец и как мать. Он не в состоянии жить своей собственной жизнью, неспособен найти свой собственный, присущий именно ему характер и соответствующий тип поведения.

3. ...Истерики замещают физическую боль болью психической, которая, будучи вытесненной, не ощущается. (...) в общем, страдания порождаются тяжестью отречения от всех радостей жизни - этим умиранием до расцвета; в частности же, их вызывают неисполненные желанияи попытки животной природы прорвать преграду, воздвигнутую властью вытеснений. (...) Молва часто берет на себя роль бессознательного, которое, как искусный противник, постоянно метит на пробоины в наших латах, чтобы ранить нас в самые чувствительные, самые болезненные места.

4. ... Никто не будет без веских причин принимать на себя такие муки, последние могут лишь случаться. Если человек считает бессознательное частью своей личности, то он должен допустить, что фактически он пребывает в ярости против себя самого. Но в той степени, в какой символизм, рождающийся в результате его страданий, оказыывается архетипическим и коллективным, последний может быть принят как знак того, что человек страдает не столько от себя самого, сколько от духа времени или эпохи. Он страдает от объективной безличной причины, от своего коллективного бессознательного, разделяемого им со всеми людьми.

5. Так как интроверсия и экстроверсия возникают только в те моменты, когда необходимы новая ориентация и новая адаптация, то констеллированный архетип - это всегда изначальный образ той или иной текущей потребности.

6. Пока мать представляет бессознательное, тенденция к инцесту, в особенности, когда она возникает как любовное желание матери (например, Иштар и Гильгамеш) или анимы (например, Хризы и Филоктета), есть на самом деле только желание бессознательного быть замеченным.

7. Крест или другая тяжкая ноша, которую вынужден нести на себе герой, есть он сам или, скорее, это самость, его целостность, которая одновременно есть и Бог, и животное - не просто эмпирический человек, но всеобщность его бытия, коренящаяся в его животной натуре и добирающаяся через человеческую простоту к вершинам божественного. Его целостность включает в себя чудовищное напряжение противоположностей, парадоксальным образом сталкивающихся на кресте, их наиболее выразительном символе.

8. Анимус - этот типичный "сын-герой" - устремляется вовсе не за ней; в соответствии сосвоим древним прототипом, он ищет мать. Этот юный герой - всегдашний сын-любовник матери-богини, обреченный на раннюю смерть. Либидо, которое в свое время не течет в потоке жизни, регрессирует к мифическому миру архетипов, в котором оно активирует образы, с самых давних времен выражавшие не-человеческую жизнь богов либо верхнего, либо нижнего миров. Если подобная регрессия разворачивается в молодом человеке, его собственная индивидуальная жизнь вытесняется священной архетипической драмой, становящейся все более разрушительной для него, поскольку его сознательное воспитание не обеспечивает его средствами и способами распознавания сути происходящего. Тем самым он лишается возможности освободить себя от архетипических чар.

9. Рождение героя обычно происходит не так, как у обыкновенных смертных, ибо оно совершается как возрождение из матери-супруги. Вот почему герой так часто имеет двух матерей.

10. Карл Иоель говорит: "В художнике и пророке жизнь не убывает, а прибывает. Они суть вожди, ведущие нас к потерянному раю, который именно и становится раем лишь при вторичном его обретении. Это уже не прежнее смутное жизненное единство, к которому стремится и ведет нас художник, это - восчувствованное соединение вновь, не пустое, но полное единство, не единство безразличия, а единство различествующего... Всякая жизнь есть нарушение равновесия и обратное стремление к равновесию. Такое возвращение на родину мы встречаем в религии и в искусстве".

11. Поистине, философское мышление повисло с парализованными крыльями на немногих грандиозных первичных образах человеческой речи, простое и всепревосходящее значение которых уже не может быть превзойдено нашей мыслью.

12. Герой есть герой просто потому, что он видит сопротивление к запретной цели во всех жизненных трудностях, и тем не менее он борется со всеми препятствиями со страстным всесердечным желанием получить "сокровище, которое трудно добыть" и которое возможно и недостижимо - желание, которое парализует и убивает обычного человека.

13. Если регрессия носит инфантильный характер, то она нацелена - никак этого не допуская - на инцест и питание. Но когда регрессия - лишь кажущаяся, а в действительности она является целенаправленной интроверсией либидо в сторону своей цели, то эндогамная связь, которая в любом случае ограничена табу на инцест, будет обойдена и требование к питанию заменяется намеренным голоданием, что и произошло в случае Гайаваты.

14. Его голод, описанный выше в двояком смысле, - это и томление по кормящей матери, этот голод порождает в душе Гайаваты другого героя, в виде съедобного бога, маиса, сына Матери-Земли.

15. В борьбе с богом-маисом на вечерней заре Гайавата обретает новые силы: так оно и должно быть, ибо борьба с парализующим воздействием бессознательного взывает к творческой мощи человека. Здесь сокрыт источник всяческого творчества, но необходимо героическое мужество, чтобы бороться с разрушительными силами и отвоевать у них сокровище, которое трудно добыть.

16. Нападение инстинкта теперь становится переживанием божественного, позволяя человеку не уступать ему и не следовать ему слепо, а защищать свое человеческое против животной природы божественной силы.

17. Лишь после того как он исполнил свое героическое предназначение, Гайавата может обратиться и к своей человеческой стороне: перво-наперво происходит трансформация демона из неподвластной силы природы во власть, которой он управляет; во-вторых, окончательное высвобождение эго-сознания из-под смертельной угрозы бессознательного в форме отрицательных родителей. Первая задача обозначает творение властной воли, вторая - свободное пользование ей.

18. Естественное течение жизни требует, чтобы молодой человек пожертвовал своим детством и своей детской зависимостью от физических родителей, иначе он рискует быть пойманным телесно и духовно в сети бессознательного инцеста. (553)

19. Тем не менее демон бросает нас ниц, делает нас предателями по отношению к тем, которыми мы себя мнили. Это - неослабляемая катастрофа, потому что она есть нежелаемая и ненамеренная жертва. Дела идут совершенно по-другому, когда жертва преднамеренна. Тогда не наступает пересмотра, "переоценки ценностей", разрушения всего того, что считалось священным, а следует трансформация и консервация. Все юное устаревает, вся красота исчезает, все горячее холодеет, все яркое тускнеет, а истина черствеет, утрачивает новизну и делается банальной. Все эти вещи приобретают форму, а всякая форма изнашивается под воздействием работы времени; она стареет, заболевает, крошится в пыль - до тех пор, пока не изменится. Но изменяться они могут, ибо невидимая искра, которая их породила, достаточно мощная для многих поколений.

20. И пусть те, кто идует вниз путем заката, делают это с открытыми глазами, ибо это жертва, которая страшит даже самих богов. Однако за каждым спуском следует подъем; исчезающие формы формируются вновь (...)

@темы: literature wars, mythology, Юнг, психология, философия

16:16 

Из "Символов трансформации" (вторая часть, V)

Лилии не прядут
1. Город есть символ матери, женщины, которая укрывает и бережно охраняет у себя своих жителей, словно своих детей. (...) Ветхий Завет обращается к городам, Иерусалиму, Вавилону и другим, как к женщинам. (Ис 47:1 и далее) (Иер 50:12) (Ис 23:16) (Ис 1:21)

2. Символы не являются знаками или аллегориями чего-то известного; скорее, они ищут выражения чему-то малоизвестному или совершенно неведомому. Этот tertium comparationis для всех этих символов есть само либидо, и единство значения заложено в том, что все они являются аналогиями одной и той же вещи. В этой области фиксированное значение вещей приходитк своему концу. (...) Мы слишком конкретно воспринимаем мифологические символы, а потом на каждом шагу удивляемся возникновению бесконечных противоречий в мифах. Но мы постоянно забываем о том, что все, обнаруживаемое нами в образах, есть бессознательная творческая сила.

3. Эмпирическая истина никогда не освобождает человека от его привязанности к ощущениям; она лишь показывает ему, что он всегда был таким и не может стать другим. Но, с другой стороны, символическая правда, ставящая воду вместо матери и дух или огонь вместо отца, освобождает либидо от реализации инцестной тенденции, предлагая ему новый градиент и канализируя его в духовную форму.

4. Либидо не склонно к чему-либо, иначе его можно было бы разворачивать только в том направлении, которое оно выбрало.

5. [Символ] не имеет никакого смысла, пока не вступит в борьбу с сопротивляющимся инстинктом, подобно тому, как неуправляемые инстинкты не принесут человеку ничего, кроме гибели и разрушения, если символ не придаст им форму. (...) Я с готовностью допускаю, что сотворение символов можно объяснить и на духовном плане, но для того, чтобы это осуществить, необходима гипотеза относительно того, что "дух" есть автономная реальность, которая управляет специфической энергией, достаточной, чтобы изменить направление инстинктивного потока и придать ему духовную форму. (...) В соответствии с моей эмпирической установкой я, тем не менее, предпочитаю описывать и объяснять символообразование как естественный процесс, хотя вполне осознаю вероятную односторонность подобной точки зрения.

6. Вера является харизмой для тех, кто владеет ей, но это не путь для тех, кто нуждается в понимании прежде, чем он уверует. (...) Хотя мы, естественно, прежде всего верим в символы, мы можем также и понимать их, и это, действительно, единственный жизнеспособный путь для тех, для кого харизма веры не есть нечто само собой разумеющееся.

7. Архетипы являются нуминозными структурными элементами психического, обладающими определенной автономией и специфической энергией, которая позволяет им привлекать из сознательного разума те содержания, которые наиболее им подходят. Эти символы действуют как трансформеры (преобразователи); их функция заключается в конвертации либидо из "низшей" в "высшую" формы.

8. Множество раз хваленая "детскость" веры имеет смысл только тогда, когда живо чувство, скрытое в переживании.

9. Человек не может изменить себя в нечто, отличное от его истинного разума; он способен изменить себя лишь в то, чем он потенциально является.

10. Каждая отщепленная часть либидо, любой комплекс обладают (статусом) или являются (фрагментарной) личностью. (...) Окончательных аргументов против самой гипотезы, что эти архетипические фигуры с самого начала наделены личностным статусом и не являются просто вторичными персонолизациями, у нас нет.

11. Соответственно, человек прослеживает свое человеческое личностное начало лишь вторичным образом: из того, что сами мифы называют его происшедшим от богов и героев; или - на психологическом языке - его созр\нание самого себя как личности проистекает прежде всего из влияния квазиличных архетипов*. *(Представленные в человеческой среде квартетностью, состоящей из отца, матери, крестного отца, крестной матери; последние два соответсвуют божественной паре).

12. Омела, как и Бальдр, представляет "дитя матери", взыскуемую и возрождаемую жизненную силу, которая течет из нее. Но отделенная от своего хозяина, омела гибнет. Поэтому, когда друид отрезает ее, он ее убивает и этим поступком символически повторяет фатальную самокастрацию Аттиса и ранение Адониса клыком вепря. Это сон матери в матриархальные времена, когда отец еще не стоял рядом с сыном.

13. Любовное видение pur aeternus является, увы, формой иллюзии. В действительности же, он паразитирует на матери, он персонаж ее воображения, который живет только тогда, когда пускает корни в материнское тело. В реальном психическом переживании мать соответствует коллективному бессознательному, а сын - сознанию, которое воображает себя свободным, но всякий раз должно уступать силе спящего и притупленного бессознательного.

14. Хотя древо жизни имеет материнское значение, оно больше больше не сама мать, а символический эквивалент, которому герой вверяет свою жизнь. Едва ли можно вообразить какой-либо другой символ, который столь явственно выражал покорение инстинкта. Даже форма смерти обнаруживает символическое содержание этого действа: герой вешает себя в ветвях материнского дерева, позволяя прибить свои руки к кресту. Мы можем сказать, что он объединяет себя с матерью в смерти и в то же самое время отрицает само действие объединения, оплачивая свою вину смертельными муками. Этот акт высшей отваги и высшего отречения представляет соркушительное поражение животной природы человека и является также заслуживающим высшего спасения, потому что уже одно это деяние кажется равнозначным искуплению адамова греха необузданной инстинктивности. Эта жертва и есть тот самый поворот регрессии - это успешная канализация либидо в символический эквивалент матери и, следовательно, его одухотворение.

@музыка: Lana del Rey

@темы: философия, психология, Юнг, mythology, literature wars

16:37 

Из "Символов трансформации" (вторая часть, I-IV)

Лилии не прядут
1. Либидо является не только креативным и воспроизводящим, но обладает и даром интуиции, странной силы чувствовать то, что "правильно по запаху", почти что как отдельное независимое живое существо (почему оно, кстати, так легко и персонифицируется). Оно целеположно, как и сама сексуальность, - любимый предмет для сравнения.

2. В течение моей аналитической работы вместе с нарастанием опыта я подметил медленное изменение моего понятия либидо: вместо описательного определения, свойственного "Очеркам по теории сексуальности" Фрейда, выступало понемногу определение генетическое, давшее мне возможность заменить выражение "психическая энергия" термином "либидо". Последнее обозначает желание или импульс, который неподвластен никакому авторитету, морали или чему-либо еще. Либидо есть страсть в своем естественном состоянии. С генетической точки зрения оно воплощает телесные потребности сродни голоду, жажде, сну и сексу. Сущность либидо, таким образом, составляют эмоциональные состояния или аффекты. Все эти факторы имеют тонкую дифференцировку в весьма сложной человеческой психике. Но несомненно и то, что более утонченная дифференциация развилась из более упрощенных форм. Таким образом, многие сложные функции, в которых на сегодня не осталось и следа сексуальности, первоначально сложились из репродуктивного инстинкта.

3. Энергетическая позиция обладает возможностью освобождения психической энергии от рамок слишком узкого понимания.

4. Любая неудача в адаптации компенсируется предшествующим ее вариантом, то есть регрессивной реактивацией родительских образов-имаго. В неврозе замещающий продукт оказывается фантазией индивидуального происхождения и масштаба с едва обозначенным следом тех архаических черт, которые характеризуют фантазии шизофреников.

5. "Понятие" (Auffassung) обеспечивает нас "рычагом" (Griff), чтобы "захватывать вещи" (fassen, begreifen), а результирующее понятие (Begriff) позволяет нам обладать ими. Функционально понятие соответствует магически властному имени, которое накладывается на объект. И это не только не вредит объекту, но встраивает его в психическую систему, увеличивая, таким образом, значимость и силу человеческого разума.

6. Регрессия всегда сопровождается определенными трудностями, потому что энергия упорно цепляется за свой объект и, будучи измененной из одной формы, несет нечто из своей предшествующей природы в форму следующую.

7. Сплав звука, речи, света и огня выражен почти физиологическим образом в явлении "цветового слуха", то есть восприятия тонального качества цветов и хроматического качества музыкальных тонов. Это приводит к мысли о том, что должна быть досознательная идентичность между ними: оба явления имеют нечто общее, невзирая на их реальные различия. Возможно, не случайно два наиболее важных открытия, которые выделили человека из всех живущих на земле существ, а именно - речь и применение огня, должны иметь общий психический фон.

8. Наилучшим из всех символов либидо является человеческая фигура, воспринимаемая как демон или герой. Здесь символизм оставляет объективную, материальную область астральных и метеорологических образов и принимает человеческую форму, изменяющуюся в своем выражении от горя к радости и от радости к горю, принимает форму человеческого существа, которое, подобно солнцу, то стоит в зените, то погружается в беспросветную ночь, чтобы затем из этой ночи воспрянуть к новому блеску. *Отсюда и тот прекрасный эпитет солнце-героя Гильгамеша "Печально-радостный человек".

9. Если нормальное либидо может быть уподоблено постоянно текущему потоку, широко изливающему свои воды в мир действительности, то сопротивление, рассматривая его динамически, можно уподобить не поднимающейся посреди русла скале, которую поток заливает или обтекает сбоку, а обратному течению, которое вместо устья направляется к истоку. Часть психического действительно жаждет внешнего объекта, но другая часть психики хочет уйти назад в субъективный мир, куда манят ее воздушно-легкие замки фантазии.

10. Ларошфуко: "Из всех страстей наименее знакома нам леность. Она наиболее пылкая и наиболее опасная из всех, хотя сила ее незаметна и наносимый ею вред остается скрытым. Внимательно изучая ее могущество, мы поймем, что она при всяком удобном случае овладевает нашими чувствами, нашими интересами и нашими удовольствиями: это препятствие, могущее остановить огромных размеров корабли, это штиль, более опасный для важнейших дел, нежели подводные камни и сильнейшие бури. Ленивый отдых - это тайное очарование души, внезапно прерывающее наиболее пылкие занятия и наиболее твердо принятые намерения. Наконец, чтобы дать наивернейшее понятие об этой страсти, нужно сказать, что она - как бы блаженство души, утешающее ее во всех потерях и заменяющее всякие иные блага".

11. ...Из испарений застрявших остатков либидо преимущественно и возникают те вредоносные туманы фантазии, которые до того застилают реальность, что какое-либо приспособление здесь становится почти невозможным.

12. Индивидуальность принадлежит к тем условным категориям действительности, которые из-за их практической важности чрезмерно переоцениваются теорией; она не принадлежит к тем непреоборимо ясным и поэтому всеобщим фактам, сразу овладевающим сознанием, на которых прежде всего должна строиться наука. Таким образом, индивидуальное содержание сознания представляет собой наименее благоприятный объект для психологии, ибо в нем как раз то, что имеет общее значение, завуалировано до неузнаваемости.

13. [О религиозной фигуре.] То, что мы ищем в видимой человеческой форме, не есть просто человек, но сверхчеловек, герой или бог, - некое квазичеловеческое бытие, - символизирующий идеи, формы и силы, которые захватывают и формируют душу. Они, в той степени, в какой сюда вовлечен психологический опыт, являются архетипическими содержаниями коллективного бессознательного, архаического наследия человечества, того наследства, которое оставлено всеми дифференциациями и развитием и даровано всем людям.

14. Не случайно все наши герои обычно всегда странники, - ведь странничество есть символ страстного томления, желания, не знающего покоя, не находящего нигде своего объекта, ибо странник ищет, сам того не зная, утерянную мать. На основе странствования сравнение с солнцем становится легко понятным и под этим углом зрения, - поэтому-то герои и подобны всегда странствующему солнцу, из чего иные считают себя вправе сделать тот вывод, что миф о герое есть миф о солнце. Но мы думаем, что герой, прежде всего, - это саморепрезентация страстного томления бессознательного, которое испытывает неутоленное и лишь редко утолимое страстное желание достичь света сознания, достичь всех глубочайших источников своего собственного бытия. Но сознание, ведомое своим собственным светом, непрерывно подвергается опасности сбиться с пути и стать блуждающим огоньком, у которого нет корней; оно стремится к исцеляющей силе природы и к бессознательному объединению с жизнью во всех ее нескончаемых проявлениях и формах.

@темы: философия, психология, Юнг, mythology, literature wars

23:00 

Из "Символов трансформации", ч. 1

Лилии не прядут
1. Для личности с очевидными большими способностями к духовным достижениям перспектива творческой деятельности представляет собой нечто достойное сильнейшего стремления; для многих это является жизненной необходимостью. И эта сторона фантазии также объясняет возбужденность, ибо здесь имело место предчувствие будущего; это была одна из тех мыслей, которые проистекают, по выражению Метерлинка, из inconscient superieur, из"проспективной способности к сублиминальному синтезу".

2. Психическое по своей сути целеполагающе направлено... Там, где нет скрытого целеполагания, связанного с предположительным отклонением от пути либидо или с вытеснением, можно определенно считать, что такой процесс не возникнет столь легко, столь естественно и столь спонтанно.

3. ...вместо объективного человеческого бытия со всей очевидностью имеет место субъективная фигура, а именно, комплекс идей. Этот комплекс, как показывает опыт, обладает определенной функциональной автономией и утверждает себя в качестве психически существующего.

4. ...Любовь является крайним выражением антропоморфизма и, наряду с голодом - незабвенной психической побуждающей силой человечества. ...Не может быть сомнения, что любовь имеет инстинктивную детерминанту.

5. Либидо, рассматриваемое как сила желания и вдохновения, как психическая энергия в широчайшем смысле, отчасти оказывается в распоряжении эго, а отчасти противостоит ему совершенно независимо, иногда воздействуя на него настолько мощно, что эго оказывается либо в положении невольного стеснения, или же обнаруживает в самом либидо новый неожиданный источник силы.

6. ...человек, практикующий духовную форму любви, уже был охвачен чем-то сродни donum gratiae (дара изящества), так как от него едва ли можно было бы ожидать способности к узурпации - по степени его собственных возможностей - божественного дела, каковым является любовь.

7. ...Власть и половой инстинкт неизбежно констеллировались. Близость создает разнообразные кратчайшие пути между людьми, которые слишком легко ведут к тому, освобождение от чего желало принести христианство, а именно - к тем слишком человеческим соблазнам со всеми их неизбежными последствиями, от которых страдал высокообразованный человек в эпоху возникновения христианства. ...Нравственное разложение первых христианских веков вызвало назревавшую во тьме самых низких слоев народа реакцию, которая выразилась во втором и третьем столетии, всего отчетливее в обеих противоположных религиях: христианстве и митраизме. Обе религии стремились создать высшую форму общения под знаком проецированной ("воплощенной") идеи (то есть Логоса).

8. Власть рока лишь тогда переживается неприятно, когда все идет против нашей воли, но это означает, что мы не находимся более в согласии с самими собой.

9. ...Приручение или одомашнивание (доместикация) человека стоило ему (человеку) больших жертв. Эпоха, создавшая стоический идеал, очень хорошо знала, к чему и против чего она его установила.

10. ...необходимо согласиться с тем, что христианский акцент на духе неизбежно ведет к невыносимому обесцениванию физической стороны жизни и, таким образом, создает нечто вроде оптимистической карикатуры на человеческую природу. Человек получает слишком хорошую и слишком духовную картину самого себя и делается слишком наивным и оптимистичным. В двух мировых войнах нам снова открылась бездна, преподавшая нам наиболее поучительный урок, который только и можно себе вообразить. Теперь мы знаем, на что способны люди и что хранится на нашем складе, если когда-либо снова массовая психика вздернет вверх правую руку. Массовая психология - это эгоизм, обретший невообразимую мощь и силу, так как его цель имманентна, но не трансцендентна.

11. Где же исход между Сциллой мироотвержения и Харибдой мироприятия?

12. Характеристики света и огня передают интенсивность чувственного тонуса и являются поэтому выражениями той психической энергии, которая проявляет себя как либидо.

13. Тот, кто интровертирует либидо, то есть отбирает его от предмета внешней действительности, тот впадает, если он только не совершает действительной замены, в неизбежные последствия интроверсии: либидо, обращенное вовнутрь, на субъекта, пробуждает там из заснувших воспоминаний как раз то, что содержит путь, приведший некогда либидо к предмету действительности.

14. Стремлению восстановить единство противостоит еще более сильное стремление вновь создавать множественность, так что даже в так называемых строго монотеистических религиях, например в христианстве, не уничтожилось тяготение к политеизму. Божество расщепляется, по меньшей мере, на три части, куда присоединяется и вся небесная иерархия (сонм второстепенных богов в лице ангелов и святых). Оба эти стремления находятся между собой в постоянной борьбе; то существует один Бог с многочисленными атрибутами, или много богов, которые в таком случае в различных местностях носят различные наименования и олицетворяют собой то один, то другой атрибут идеи, коренным образом с ними связанной; (...)

15. ...не вопрос унаследованных идей, а функциональная диспозиция на воспроизводство одних и тех же или очень схожих идей. Позднее эту диспозицию я назвал архетипом.

16. ...Насильственное желание либо сопровождается беспокойством с самого начала, либо безжалостно им преследуется. Любая страсть - это вызов судьбе, и то, что она делает с человеком, не может быть недооценено.

17. Описанный Фрейдом симптом "всемогущества мысли" при неврозе навязчивых состояний возникает из "сексуализирования" интеллекта. Историческая параллель к этому есть магическое всемогущество мистов, достигнутое путем интроверсии. Всемогуществу мыслей соответствует также путем интроверсии осуществленное отождествление себя с Богом у параноиков.

18. *Ср. мифических героев, которые после своих величайших подвигов впадали в духовное смятение.* ...Тоска мотылька по светилам не вполне чиста и прозрачна, но пылает в душном чаду, ибо человек остается человеком. Вследствие чрезмерности своего томления он низводит божественное и вовлекает его в гибельность своей страсти, возвышаясь, как ему кажется, до божественного, он убивает тем самым свою человечность.

19. Толкование продуктов бессознательного, например материала сновидений, имеет двойной аспект: то, что человек несет в себе ("объективный уровень"), и то, что он рассматривает как проекцию ("субъективный уровень").


@музыка: Era + Emilie Simon

@темы: философия, психология, Юнг, mythology, literature wars

23:17 

Из "Символов трансформации" (цитаты первых 100 страниц)

Лилии не прядут
1. Работа в целом - лишь расширенный комментарий к практическому анализу продромальных (предшествующих началу заболевания) стадий шизофрении.

2. Знание субъективных содержаний сознания мало что дает, так как оно почти ничего не дает относительно реальной "подпольной" (subterranian) жизни психического.

3. Психология не может обходиться без вклада гуманитарных наук и, что особенно очевидно, без истории человеческого разума.

4. ...может вызвать у некоторых читателей впечатление, что целью этой книги является стремление предложить на обсуждение мифологическую или этимологическую гипотезы. Это не входило бы в мои намерения... Я использую материал, цитируемый в книге, потому что он принадлежит, прямо или косвенно, базовым предположениям о фантазиях мисс Миллер.

5. ...неотклонимым требованием для психологов - расширить анализ индивидуальных проблем через сравнительное изучение исторического материала.

6. Существуют некоторые типичные сны и сновидческие мотивы, значение которых представляется весьма простым, если они рассматриваются с точки зрения сексуального символизма. (...) Обыденная речь, как мы знаем, полна эротических метафор, применимых к вещам, ничего с сексом не имеющим; со своей стороны, сексуальный символизм ни в коем случае не подразумевает, что интерес, приводящий к его использованию, по природе своей эротичен. Секс как один из важнейших инстинктов является первопричиной многочисленных аффектов, которые оказывают устойчивое влияние на нашу речь. Но аффекты не могут отождествляться с сексуальностью, так как они могут легко проистекать из конфликтных ситуаций.

7. Даже язык сновидений в конечном счете вырождается в жаргон. Единственное исключение этому обнаруживается в случаях, где отдельный мотив или весь сон повторяется, поскольку он никогда не был понят соответствующим образом, и потому что сознательному разуму необходимо переориентировать себя путем признания той компенсации, которую данный мотив или сновидение выражает.

8. Особенно напряженный ход мыслей протекает более или менее в словесной форме, то есть так, как если бы хотелось его высказать, преподать или убедить кого-либо в его правильности. Такой ход мыслей явно обращен во вне, к внешнему миру.

9. До тех пор, пока мы мыслим направленно, мы думаем для других и обращаемся с речью к другим. ** У Ницше разум представляет "лингвистическую метафизику"... Фриц Маутцер... для него вообще не существует никакой мысли без речи и только говорение есть мышление. Его идея "словесного фетишизма", доминирующая в науке, заслуживает внимания.

10. Древним недоставало способности с таким напряженным вниманием следить за изменениями неодушевленной материи, чтобы обрести способность творчески и искусственно воспроизвести какой-нибудь естественный процесс, без чего нельзя войти во владение силой природы. Им недоставало "тренировки" в направленном мышлении. * ...факт отсутствия внешней необходимости в техническом мышлении... он [античный человек] благоговел перед священным космосом.

11. Неопределенное мышление стоит очень далеко от "рефлексии", раздумья, и притом в особенности, когда дело идет о поисках словесного выражения.

12. ... тенденция, которая претворяет совершающееся в нечто, что происходит согласно не с действительностью, а с желательностью.

13. Фантазийное мышление продуктивным по первому впечатлению не назовешь... Но в долгосрочной перспективе игра фантазии раскрывает творческие силы и содержания... Подобные содержания, как правило, не могут реализоваться иначе как через пассивное, ассоциативное и фантазийное мышление.

14. Миф, разумеется, не инфантильный фантазм, а один из наиболее важных реквизитов первобытной жизни.

15. Можно сказать, что если бы удалось отрезать одним махом всю мировую традицию, то вместе со следующим поколением началась бы сначала вся мифология и история религии. Лишь немногим индивидам в эпоху интеллектуального взлёта удается сбросить мифологию, подавляющее же большинство так никогда и не освобождается от нее. Тут не помогает никакое просвещение, оно разрушает лишь преходящую форму проявления, но не сам творческий импульс.

16. Почти все, даже наиболее странные явления должны объясняться теми всеобщими законами ума, которые мы видим в самих себе.

17. Шеллинг рассматривает "предсознательное" как творческий источник.

18. Передаются из уст в уста только те сообщения о старинных деяниях, в которых высказываются всеобщие и неизменно обновляющиеся мысли человечества... за этими сгущениями (типических мифов) совершенно исчезает индивидуальный образ.

19. ...по-видимому, должны существовать типические мифы.ю которые являются подходящими орудиями для обработки наших расовых и национальных комплексов.


@темы: философия, психология, mythology, literature wars

23:24 

А. де Сент-Экзюпери, "Цитадель". XXVIII.

Лилии не прядут
Слишком просторным показалось мне одиночество. Тишины и неспешности искал я для моего народа. И вот напился простором души и горней тоской до горечи. А внизу я видел огни вечернего города. Город звал сбиться всех потеснее, запереть двери, прижаться друг к другу. Так все и поступали, а я -- я смотрел, как одно за другим гаснут окна, и за каждым из них угадывал любовь. А потом тоску и разочарованье, если любовь не становилась большим, чем просто любовь...
Непотухшие окна говорили о болезни. Два-три неизлечимо больных -- негасимые свечи в ночи. А вот и еще одна мерцающая внизу звездочка -- кто-то творит, единоборствуя с неподатливой глиной, он не уснет, пока не вплетет в венок еще одного бессмертника. Несколько окон зажжены безнадежной мукой ожидания. Господь и сегодня собрал свою жатву, кому-то никогда уже не возвратиться домой.
Но были в моем городе и те, кто не спал и бдением своим противостоял опасностям ночи -- так бдит дозорный в открытом море. "Это блюстители, -- сказал я, -- они блюдут жизнь перед лицом непроницаемой стихии. Они на переднем крае, на пограничье. Нас мало, бдящих в ночи над спящими, с нами беседуют звезды. Нас мало, стойких, мы положились на произвол Господень. Нас мало среди мирных городских жителей, на наших плечах тяжесть города, нас обжигает ветер, упавший со звезд, словно ледяной плащ".
Капитаны, друзья мои, тяжка необъятная ночь. Спящим неведомо, что жизнь -- это нескончаемые перемены, напряжение до стона древесины и мука перерождения. Нас мало, мы за всех несем общий груз, мы на пограничье, нас обожгла боль, и мы выгребаем к восходу, мы -- дозорные на вахте, застывшие в ожидании ответа на немой вопрос, мы из тех, кто не устает верить, что любимая возвратится...
И я понял, что усердие и тоска сродни друг другу. Их питает одно и то же. Бескрайность -- их пространство, бесконечность времени -- их пища.
-- Пусть бдят со мной лишь тоскующие и усердные, -- сказал я. -- Остальные пусть спят. Они трудятся днем, и не их призвание -- пограничье...
Но этой ночью город не спал, он лишился сна из-за человека, который на заре искупит смертью свое преступление. Город верил, что он невиновен. Улицы обходила стража, следя, чтобы люди не собирались вместе, но людей будто что-то выталкивало из дома и притягивало друг к другу как магнит.
А я? Я думал: "Один мученик разжег пожар. Тюремный узник реет над целым городом, словно знамя".
И мне захотелось посмотреть на него. Я направился к тюрьме -- глухим квадратом чернела она на звездном небе. Стражники отомкнули мне ворота, и, заскрипев, они медленно повернулись на петлях. Толстые стены, зарешеченные окна -- тяжело от них. Черные стражники сторожили дворы и коридоры, возникая на моем пути, словно ночные хищные птицы... Всюду спертый воздух, всюду глухое эхо подземелья, вторящее шагам по плитам, звону оброненного ключа. Я подумал: "Для чего воздвигать эту громадину, стремясь придавить человека, он так слаб, так уязвим -- гвоздя довольно, чтобы лишить его жизни. Неужели же преступник так опасен?"
Все ноги, чьи шаги я слышал, топтали узника. Все стены, все двери, все столбы давили на него. "Он -- душа тюрьмы, -- сказал я себе, размышляя об узнике. -- Он ее смысл, суть и оправдание. И он же -- кучка тряпья, сваленная за решеткой, возможно, он спит и похрапывает во сне. Но каким бы он ни был, он взбудоражил весь город. Вот он отвернулся от одной стены, повернулся к другой, и произошло землетрясение".
Мне приоткрыли глазок, я стал смотреть на узника. Я знал, что мне есть над чем поразмыслить. Я долго смотрел на него, пока наконец его не увидел. А увидев, подумал: "Наверное, ему не в чем себя упрекнуть, кроме как в своей любви к людям. Но каждый зодчий строит свою крепость по-своему. Все способы хороши. Но не все вместе. Потому что тогда не построить крепости".
Лицо, изваянное в мраморе, отвергло множество других возможностей. Каждая была прекрасна. Но не все вместе. Я не сомневаюсь, мечта узника была не хуже моей.
Он и я -- на вершине горы. Я один, и он тоже. Этой ночью мы поднялись с ним на вершину мира. Встретились, сошлись. Что делить нам на такой высоте?Как и мне, ему нужна только справедливость. Но умрет все-таки он.
Мне стало больно.
Прежде чем желание станет деянием, дерево -- веткой, женщина -- матерью, будет сделан выбор. Жизнь укрепляется несправедливостью выбора. В красавицу влюблены многие. Послушная жизни, она выберет одного и многих обречет на отчаяние. Справедливость не заботит сущее. И я понял -- творчество прежде всего жестоко.
Я затворил дверь и долго шел коридорами. Меня переполняли восхищение и любовь. На что ему жизнь раба, когда он велик гордыней? Я проходил мимо стражников, тюремщиков, подметальщиков, все они верно служили своему узнику. Толстые стены берегли его и были похожи на руины замка, они что-то значили лишь благодаря спрятанному в них сокровищу. Я еще раз обернулся и посмотрел на тюрьму Башня в зубчатой короне тянулась к звездам -- сторожевой корабль шел с важным грузом... Куда он его везет? -- спросил я у самого себя. А потом, когда я уже был далеко, ружейный залп в ночи...
Я подумал о своих горожанах: "Они будут плакать о нем". "Хорошо, что они будут плакать", -- подумал я.
Я вспомнил, о чем поет мой народ, на что ропщет, о чем думает. "Они похоронят его. И не похоронят. Опущенное в землю дает всходы. Не мне противостоять жизни, и однажды он окажется правее меня. Я обрек его на позорную казнь. Придет день, я услышу, как воспевают его смерть. Песню полюбит ищущий путь к тому, что мной отвергнуто. А я? Куда иду я?
Я иду к иерархии, но не такой, какая сложилась, -- к иной. Благо покоя я хочу отличать от омертвения. Стремясь к покою, не хочу расправляться с противоречиями. Я должен вобрать их. Зная при этом, что одна сторона хороша, другая -- нет. Не терплю, когда плохое и хорошее смешивают в одну кучу, сладкой кашкой питаются слабаки, поддерживая свое бессилие. Я принял моего врага, чтобы стать больше и сильнее него".

@темы: 9 muses, Франция, философия

15:26 

Идеальное решение победы гуманизма в революции Code Geass R2. Ep. 17 - 25.

Лилии не прядут
2.17. Ты выбрал тех, за кого сражаешься. Но кому ты можешь открыть своё истинное лицо? Какой ты там, наедине с собой, Лелуш? В отчаянье все жаждут довериться, в отчаянье все жаждут спасения, чтобы оно пришло от кого-то еще. Как и предыдущая серия, это глава арки С. в том числе. Встреча-столкновение. Унижение британского принца, ранее и не думавшего помыслить, что он встанет на колени перед кем-либо - вновь чтобы защитить то, что дорого. Почти примирение, протянутая рука... С. практически предлагет обменяться ролями. Важнейший диалог. Раскрытие мысли К. "Лгать до самого конца".

2.18. Единственный план - идти напролом. Но ты так слеп, Л., если полагаешь, что лучший для этого задания - Роллон? Неужели произошедшее с Ш. тебя ничему не научило? Экшн превосходен. Верность, честь, долг... страдания только возрастают. Действия Л./Зеро не могут долго оставаться в секрете от проницательных подчиненных, а у него не осталось сил еще и на это.
Предыдущее "Фрею... в Лелуша?" подтверждается нынешними действиями С.. Но поступок навязанной силы наконец поможет С. понять и принять путь Л.. Понести ответственность.

2.19. Ш. делает свой ход в шахматах. Трагедия Л. превратится в трагедию Р.. Остальные также осознают всю глубину своих поступков. Чистоплюйство в прошлом. Ш. переигрывает Л., но тому уже не важна борьба, Зеро, Орден Черных Рыцарей. "Самый обожаемый и пугающий человек" для Ш. идет вперед, и для власти над всем миром он объединится с долгожданным союзником...
У Л. болит "там, куда нельзя дотянуться". Если тебе незачем больше жить... есть иная человеческая воля. Тех, кто тебя полюбил... И Лжец солжет до конца. Ты доволен, С.?

2.20. Вступление. Больше нет противопоставлений, нет различий. Я... "такой же, как он". Общая земля. Ч. хочет завершить игру под названием "война". Ш. же также считает, что хватит страданий, но он консервативен. Л.:
"Важен лишь результат". Заключительные серии бесценны аксиоматичной прямизной. Принц, лишенный всего, что ему было дорого, восстал из ада и идет в бой без пощады. Л. отбросил ненужную маску Зеро, маску Ламперужа. И скоро он соединится с тем, кто отбросил "идеализм и чистоплюйство". Пафос восхитителен. Еще не время для мук раскаяния, Л. ...

2.21. План Ч. о новом мире. Срывание масок. Люди лгут, чтобы к чему-то стремиться. Мир без перемен никому не нужен - тем, кто имеет право называть себя живым, во всяком случае. Во имя стремления, во имя прогресса, во имя революции, чтобы осуществить мир, где все добры друг к другу.
Желание, познание себя. И - мне нужен завтрашний день. Нельзя отвергать настоящее, нельзя отвергать реальность...
Дальше - куча вопросов. Что происходит? Что дальше? Вопрос Ш. - что подчинит мир - справедлив. Но блестящий старший брат - не тот, кто ведет вперед, он вечно с неохотой принимает командование. Не он ли сам жаждет подчинения?

2.22. ПАФОС х5. Экскурсы в политику, война за весь мир близится к завершению. Но Л. ... чего он добьется, разрушая себя? К чему эти реки крови? Зачем делаться врагом всему миру? К чему все это? Реквием по Зеро... чего вы хотите добиться вместе, Л. и С.? Не верится, что Н. способна остановть нынешнего Л..

Л. уничтожает себя морально, став Императором. Почему - почему - почему? До 25 серии становится почти неинтересно, из разряда "мы уже это видели". Но вот потом.... Потом будет переворот в душах и Искусство всеторжествующее, сбрасывающее маски, делающее мир чище.

2.23. "Я - его меч. Я искореню как его врагов, так и его слабость". У тебя есть поддержка... Не иметь права проиграть. Куда вас заводит судьба, о несчастные принцы? Л., ты на пределе. но пока ты совершенно не понят...
Ш. слабее Л.: "Преступления не остановятся. На каждого человека не угодить. Значит, можно обойтись без души и принципов. И навести порядок, применив силу". Ш. не верит в добрую волю человечества. Подчинение страхом - его решение. Ш. применяет метод кнута, метод острастки. Добиться мира ценой 1-2 млрд. жертв, а затем - искоренять неугодных. Террор. Страх. Боязнь. Верховное насилие. Чем бы стал тогда мир, если не подчиненным рабством? Лелуш грустен. "Ответ один, сколько его ни искать". Во имя мира к тебе присоединятся те, кто видит твою правду, а не маску Ш..

2.24. Итак. Мир вступает в решающую стадию. Ш. - то, против чего боролись и Л., и Н.. Что с того, что мир противостоит миру? Это должна стать последняя война и все готовы положить в ней свои жизни. С.С. искренне любит Л. - за то, что он принимает полную ответственность за свои поступки, за то, что с ним она забыла о своем эгоизме.
Что - с непомерных желаний, с "бесплодных" надежд? Они могут сбыться. Осталась малость...

2.25. "Просто жить и радоваться жизни". Вот чего хотят все. Бывшие отверженные... насколько вы поднялись. Гиасс порабощает. Но свобода, дарованная вам им, Л. и Н., бесценна. Л.: "Реальность зависит от очень многого, и нужно бороться". Сестра едина с тобой, брат. Принимай грехи и будь спокоен за нее. Пойти на все ради мира. Солгать до конца. Чтобы каждый брал протянутую руку, чтобы желания исполнялись. Мир, желанный в детстве, с детства, будет существовать - без тебя. И твое желание в том числе исполнилось. Прекраснейший образец для подражания...
Мир, о котором ты мечтаешь... мир, который я могу осуществить. Безумно люблю.

История - знаковая для меня. ВК учит мечтать, а "Код" подсказывает, как жить. Напоминает, что отдавать себя другим - безмерно прекрасно. Что простить можно кого угодно и что угодно - было бы желание. Непрощение - ложь. Там столько любви, столько всего... невероятно. Это превыше всего. Кнехт... да, служение - превыше всего. Это гениальность, что касается вечности. Это... готовность отзываться другим, любить и уважать свободу близких и тех, кто может стать такими. Спасибо всем создателям. И огромное спасибо тебе, Лелуш Британский.

@темы: философия, Code Geass

00:32 

Идеальная структура революции и гуманизма в Code Geass - сезон 1.

Лилии не прядут
По эпизодам.

1.1 - 1.2. Террор Кловиса. Мир, основанный на насилии, на власти сильных, вырождающейся аристократии. Случаи, когда не достучаться до верхов. Мир готов измениться.

1.3. - 1.4. Взять в свои руки популизм. Забрать силу. "Если мир таков, то я не желаю видеть его, иметь с ним ничего общего".

1.5. Взгляд на мир Л. и С. :

Л.: Мой оппонент - Империя, подчинившая себе треть мира. Поэтому осторожность мне не помешает.
С.С.: ...Британия слишком огромная и могущественная, чтобы сражаться с ней одним лишь Гиассом.
Л.: Но всё будет в порядке, если я тоже стану силён.
С.: Интересно, плохо ли быть слабым? В это время для нас, повзрослевших на 10 лет, мир представляется очень грустным местом.
Л.: Страх.
С.: Болезни.
Л.: Коррупция. Распад.
С.: Неравенство.
Л.: Война и терроризм.
С.: Повторяющаяся цепь ненависти.
Л.: Глупый порочный круг.
С.: Кто-то должен разорвать эту цепь.
С.С.: Как идеалистично.
С.: Конечно, я не думаю, что можно сразу избавиться от всего этого.
Л.: Я не настолько самонадеян. Вот почему...
С.: Мне будет достаточно мира без войн. Места, где мы не будем терять своих близких.
С.С.: Довольно удобный мир...
Ю.: Что ты сделаешь?
Л.: Всё просто. Если кто-то побеждает, сражение оканчивается.

1.6. Речь Чарльза, 98-го Императора Британии, на похоронах Кловиса. "Люди не равны". Британия - оплот мира сильных, защита от ханжества слабых.

Люди не равны! Кто-то рождается быстрым, а кто-то красивым, есть у кого родители бедняки и есть у кого слабое здоровье. Рождение, воспитание и талант - все люди разные. Люди рождены, чтобы быть разными, поэтому люди сражаются, борются друг с другом - это и называется эволюцией. Неравенство - это не порок, равенство само по себе зло.

1.7. Начало. Истоки. Чарльз - Лелушу (отец - сыну, правитель - подданному): "Ты мёртв от рождения". Осознание Л.: Жизнь без цели равноценна медленной смерти. Характеристика Л. Ш.. Л. осознает цель - подчинить себе людей и страну - для победоносной войны нужны ресурсы. Разгром Хазболлы и группировки показывает, что сопротивление обречено на поражение. Но если их "разыграть" с наибольшей пользой...

1.8. Кусакабе обречен. Зеро: "Мы - не повстанцы. Наша цель - нести справедливость". Япония делает первый шаг в поддержку дела Зеро. "Вы чересчур старомодны, и вам не суждено выжить". Те, кто создает лишь видимость сопротивления, но на самом деле бессильны, не нужны. Coming to Power.

1.9. Начало противостояния двух идеологий. Смена заставки. Вопросы гордости, жажда действия. Слезоточивый эпизод, однако, доступно показывающий, почему свободный человек всегда лучше, чем человек, живущий в колонизованной стране. Унижение и третьесортность не дают развиться всем равно... Нужно будущее, люди жаждут лучшего будущего - и готовы отдавать за него жизнь.

1.10. Приходит время первой настоящей схватки, первой победы. Ликование новосозданной организации. Начало признания, поддержки, спонсирования теневыми кругами. Побеждай с теми, кому есть, за что сражаться.
Ты же с самого начала знал, что пути назад не будет. Что не существует отступления. Что такие, как ты, не сдаются. "Лишь те, кто готов быть застрелен, могут стрелять".
"Мессия не будет признан, пока не сотворит чудо". Но чтобы люди за ним следовали, это облекается в популизм - только 2 выбора: выжить со мной либо умереть со мной. Без лидера остальные - ничто. Ситуация построена еще и таким образом, чтобы это можно было показать наглядно.

1.11. Ценность руководителей. "Кто принимает ненависть, принимает и скорбь". Те, кто вступил на путь разрушения, должны быть готовы к скорби. В любую минуту... просто остается время для человеческих отношений... и это прекрасно. Искренняя забота, движения душ друг к другу, какие бы слова ни произносились.

1.12. Последние счастливые дни, которые становятся все более хрупкими. Первые разлады среди подчиненных. Заботы и хлопоты. Подчеркивание - того, что важнее всего для Л., за что он борется. Путь хаоса - всегда непредвиденные жертвы... что-то, чего ты никогда не предвидел. И небо рушится.

1.13. Символ. Очень четкий образ. "Что посеешь, то пожнёшь". Ничто не проходит бесследно, ничто не сходит с рук. Сколько восторженных мальчишек, бредящих быть "борцами за справедливость", чувствует оцепенение, когда война стучится в их дверь. Это доносится наконец и до того, кто начал из лучших побуждений, безрассудно заявив о себе как о разрушителе старого мира. Но что, если с этим разрушением падут и те, кто дорог ему, кто называет его своим другом, за кого в том числе он борется? Что. если вихрь станет больше - поглотит ли он самого зачинщика? Как принять возможные жертвы, на которые не рассчитывал, и сохранить свой замысел? Ответ один... но к нему долгая дорога. Эпизоды с Ш. - самые трогательные в аниме. Победить... даже низостью. Достичь цели - пролив ещё больше крови. Но что, если тебя спасает благородство других, практически смертельно раненных тобою? Тема человечности, тема любви, тема самопожертвования вырывается здесь на первый план. Мир, его развитие переходят в новую стадию.

1.14. Человек берет на себя всю тяжесть греха, сняв бремя с первого человека на своем долгом и тернистом пути к осуществлению мечты.

1.15. Очень классное, серьезное развитие. Путь сомнений продолжается. Концентрация внимания. Очерчение Н. как наиболее уязвимого человека в окружении Л..

1.16. Краткое введение в организацию подпольщиков. Уровни, связные, забота о доносчиках. Н. - ключевая фигура в игре против Л.. Разгадка поступков, поведения и действий С..

1.17. Сколько людей берется за военные методы, чтобы расчистить дорогу "лучшему" будущему. Но революция имеет свойство пожирать своих детей. Практически никто не доживает до "перерождения" мира. Чем Л. может отличаться от других? 1) "Принять ответственность за чудо". Он понимает то, что делает, полностью, и расчеты его точны настолько, насколько возможно. Замечание: "Сопротивление сильнее, потому что у людей еще оставались силы продолжать борьбу, но они сдались". Иллюзия под названием "чудо". Мир рисуется безоглядно, оглянись - и наступит смерть. Но как предвидеть то, что не входит в расчет? Тебя продолжает одолевать твоя же человечность. Что делать, если люди, которых ты ставил во главу угла, ради которых ты начинал все это, начинают противостоять тебе? Никто не хочет осознавать, что в том числе из-за него разразилась резня, что унесет миллионы. Что делать? Переступить грань? Но ради чего тогда остается бороться? "Будь то победа или поражение, ты ничего не достигнешь, не приложив усилий". Осознавай, что друзья становятся врагами - и решай, насколько ближе ты становишься к тому, чтобы продать душу дьяволу. Л. - самый человечный персонаж аниме. его приивязанность к родным и близким людям гораздо острее, чем у других. Т. и С. сразу понимают, что они враги. Лелушу, чтобы перестроиться, требуется времени в разы больше. Опенинг аниме связан с восстанием, эндинг - с внутреним миром человека, затеявшим всё это, с проявлениями..... которые известны только С.С.. Люди никогда не принадлежат тебе, в отличие от твоих идей.

1.18. Л. на протяжении всего аниме, что важно, цельный персонаж. У него нет фактически терзаний (пока), нет внутренних конфликтов. Он не безумен, наоборот, рассудочен, насколько это возможно. Линия противостояния с С., который, верный желанию изменить систему изнутри, сумел подняться до символа для нумеров, желающих поклясться в верности, получить очень высокое повышение, выходит на первый план. Л. не может оставить дружбу с С., пусть тот - его ближайший противник. "Упрямство? Дружба? Гордость?" Всё это движет Л. - играть по рыцарским правилам с друзьями. Он старается убедить всей силой своей жизни... Он наконец понимает всё о своем друге, и делает то, чего тот не хотел больше всего на свете... какая ирония.

1.19. Появление крайне важной фигуры - старший брат, принц Ш.. Уже первые три минуты позволяют понять, что это опасный человек. А пока.... человечность продолжает заводить Л. все дальше. Вопросы, о которых пока еще можно рассуждать спокойно. Но уже почти все карты раскрыты, и осталась самая малость... Твои друзья-враги слишком близко, вы слишком схлестнулись, чтобы их можно было проигнорировать, разойтись... твоя уязвимость пока не имеет преград, причем Ш. - главный твой противник в борьбе за власть еще с детских лет, он сразу узнал тебя... Будет ли у вас время схлестнуться вживую, и как скоро оно наступит?

1.20. Экшн-серия. Действенность. Всё - или ничего.

1.21. Тупик, длящийся уже 3 эпизода. Подготовка серьезных планов. Создание плана. Школьный фестиваль - и переворот. Проработки. Намек Н., что на самом деле важнее всего для нее. Объединение при неразрешимости. Неправильность происходящего. Вновь предчувствие беды.

1.22 - 25. Всё было обосновано. Любовь к Ю. делает С. непримиримым противником Л. - если не навсегда, то на очень, очень долгое время. Непростительность. Серия 22 - перелом. Л. не может сделать необходимый шаг, чтобы продолжать свой путь. Его за него делают другие. Но после удара "Неужели я должен искупить и этот грех?" Л. не предстает перед нами безумным. Он довольно быстро оправляется, в изменившихся обстоятельствах меняет и стратегию, желает полостью избавиться от эмоций.
"Не дай Вам Бог дожить, когда победы Ваши усталостью на плечи лягут Вам". Жизнь опровергает решение Л.. Никуда не убежать от этой человечности. Любовь к сестре, сосредоточение смысла жизни в единственном родном человеке - было показано в предыдущих сериях. Похищение Н. - удар в спину. Занавес.

Принц, восставший против всего мира. Принц, ни разу не поставивший под сомнение свои действия и поступки. Принц, впервые заставивший меня осознать, что прошлое - это прошлое. Что только Будущее обещает Вечность.
Ожесточившиеся сердца, которые держат любовь еще ближе. Вы так уязвимы в вихре изменений, затеянном самим временем.

@музыка: Phantom of the Opera

@темы: Code Geass, философия

17:11 

Франсовское-любимейшее

Лилии не прядут
ФАРИНАТА ДЕЛЬИ УБЕРТИ, ИЛИ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА




Fd ei s'ergea col petto e con la fronts

Come avesse l'inferno in gran dispitto.

Inferno, c. X.

А он, чело и грудь вздымая властно,

Казалось, ад с презреньем озирал.

Данте, «Ад», песнь X.



Старый Фарината дельи Уберти сидел на площадке своей башни, сверля острым взглядом ощетинившийся зубцами город. Фра Амброджо, стоя рядом с ним, смотрел на усыпанное закатными розами небо, которое гирляндами своих пламенных цветов осеняло холмы, окружающие Флоренцию. С ближних берегов Арно поднимался в неподвижном воздухе запах мирт. На озаренной светом кровле Сан-Джованни уже раздались последние крики птиц. Внезапно послышалось цоканье четырех пар копыт по острому щебню, взятому с ложа реки для того, чтобы замостить дорогу, и два юных всадника, прекрасных, как две статуи святого Георгия, выехали из узкой улочки и проехали мимо лишенного окон дворца Уберти. Когда они очутились у самого подножья гибеллинской башни, один из них в знак презрения плюнул, а другой, подняв руку, просунул большой палец между указательным и средним. И тотчас же оба, пришпорив лошадей, галопом въехали на деревянный мост.

Свидетель оскорбления, нанесенного его роду, Фарината оставался безмолвным и невозмутимым. Но иссохшие щёки его слегка дрогнули, и слёзы, в которых горькой соли было больше, чем влаги, медленно заволокли его желтоватые зрачки. Наконец, трижды покачав головой, он произнес:

— Почему этот народ ненавидит меня?
Фра Амброджо не ответил. И Фарината продолжал смотреть на город, который он видел теперь лишь сквозь едкий туман, обжигавший ему веки. Затем, по¬вернув к монаху свое худое лицо, где резко выдавались орлиный нос и угрожающий подбородок, он снова спросил:

— Почему этот народ ненавидит меня?

Монах сделал движение, словно отгонял муху:
— Неужели вас задевает, мессер Фарината, непристойная дерзость двух юнцов, вскормленных в гвельфских башнях Ольтарно?

Фарината. Мне, действительно, безразличны эти двое Фрескобальди, любимчики Рима, сыновья сводников и блудниц. Их презренье меня не пугает. Ни мои друзья, ни тем более враги не могут меня презирать. Но горестно мне чувствовать ненависть народа Флоренции.
Фра Амброджо. Ненависть царит в городах с той поры, когда сыновья Каина принесли туда вместе со своими искусствами гордыню и когда два фиванских рыцаря утолили своей кровью братоубийственную злобу. От обиды рождается гнев, а от гнева — обида. Ненависть плодовита и неукоснительно порождает ненависть.

Фарината. Но каким образом может рождаться ненависть от любви? И почему я ненавистен моему городу, который так люблю?

Фра Амброджо. Хорошо, я отвечу вам, раз вы этого хотите, мессер Фарината. Но из уст моих вы услышите лишь слова правды. Ваши сограждане не прощают вам того, что вы сражались при Монтаперто под белым знаменем Манфреда, в день, когда Арбия покраснела от крови флорентинцев. Они полагают, что в тот день, в роковой долине, вы не были другом своего города.
Фарината. Как! Я не любил его? Я жил его жизнью, жил только ради него, претерпевал усталость, голод, жажду, лихорадку, бессонницу и тягчайшую из кар — изгнание; всё время находился в смертельной опасности, под угрозой попасть в руки тех, для кого только умертвить меня было бы слишком мало; на всё осмелился, всё вынес ради него, ради его блага, ради того, чтобы он вырван был из рук моих врагов, которые являлись и его врагами, очищен от всяческого позора, волей или неволей побужден следовать добрым советам, избрать правильный путь, думать так, как думал я вместе с лучшими и благороднейшими людьми; я хотел, чтобы он стал совершенным по красоте, мудрым, великодушным, я принес в жертву этой единой страсти мое имущество, сынов, родичей, друзей; ради одной лишь его выгоды становился я щедрым, скупым, верным, коварным, великодушным, преступным. И я не любил его? Но кто же любил его, если не я?

Фра Амброджо. Увы, мессер Фарината! Ваша беспощадная любовь вооружила против нашего города силу и хитрость его врагов и стоила жизни десяти тысячам флорентинцев.
Фарината. Да, любовь моя к родному городу была и вправду так могуча, как вы говорите, фра Амброджо. И деяния, которые она мне внушила, достойны того, чтобы служить примером нашим сыновьям и сыновьям наших сыновей. Чтобы память о них не исчезла, я сам записал бы их, будь я искусен в этом деле. В молодости я слагал любовные песни, — дамы восхищались ими, а грамотеи их записывали. Но в остальном я всегда презирал искусство слова, как и все прочие искусства, и так же мало помышлял о писании, как о тканье. Пусть, следуя моему примеру, всякий делает то, что ему положено. Но вы, фра Амброджо, человек ученый, и вам следовало бы написать повествование о совершённых мною великих предприятиях. Это было бы к чести вашей, если, разумеется, вы повели бы свой рассказ не как церковник, а как дворянин, ибо деяния мои были подвигами рыцаря и дворянина. Все узнали бы из этого повествования, как много я совершил. И ни о чем содеянном мною я не жалею.
Я подвергся изгнанию. Гвельфы перебили всех моих родичей. Меня приняла Сьена. И это так восстановило против нее моих врагов, что они побудили народ Флоренции с оружием выступить против города-гостеприимца. Ради Сьены, ради изгнанников обратился я за помощью к сыну императора, королю Сицилии.

Фра Амброджо. К сожалению, это так; вы стали союзником Манфреда, друга султана Лучерии, астролога, вероотступника, отлученного от церкви.
Фарината. Папские отлучения мы глотали тогда, словно воду. Не знаю, научился ли Манфред узнавать будущее по звездам, но свою сарацинскую конницу он, действительно, весьма ценил. Он был мудрый государь, столь же осмотрительный, сколь храбрый, не тративший попусту ни крови своих людей, ни золота своей казны. Он ответил сьенцам, что пришлет им помощь. Многое пообещал он нам, дабы иметь право на такую же благодарность. Что же до исполнения обещанного, то сделал он немного, проявляя осторожность и боясь израсходовать свои силы. Он прислал свое знамя и сотню немецких всадников. Разочарованные и обиженные сьенцы хотели уже отвергнуть эту смехотворную подмогу. Я сумел подать им лучший совет и научил, как продернуть целую простыню сквозь узенькое колечко. Однажды, до отвала накормив немцев мясом и напоив вином, я подстрекнул их сделать вылазку, нарочито неуместную и такую неудачную, что они попали в ловушку и все были перебиты флорентийскими гвельфами, которые захватили белое знамя Манфреда, привязали к хвосту осла и вываляли в грязи. Я тотчас же известил Сицилийца о нанесенном ему оскорблении. Он откликнулся на него так, как я рассчитывал, и ради отмщения прислал восемьсот всадников и множество пехотинцев под началом графа Джордано, которого считали равным Гектору Троянскому. Меж тем Сьена со своими союзниками тоже собирала войско. Вскоре у нас оказалось тринадцать тысяч воинов. Флорентийских гвельфов насчитывалось, правда, больше. Но среди них были и лжегвельфы, только и ждавшие часа снова показать себя гибеллинами, а к нашим гибеллинам никакие гвельфы не примешивались. Таким образом на моей стороне были, разумеется, не все преимущества (ибо всех никогда не бывает), но значительные, существенные, неожиданные, каких не обретешь вновь, и я торопился дать сражение: при счастливом его исходе были бы уничтожены мои враги, а при несчастном погибли бы только союзники. Желаньем этой битвы я томился, словно голодом и жаждой. Я нашел и применил самый лучший способ вовлечь в нее флорентийское войско. Я послал во Флоренцию двух францисканских монахов, поручив им тайно сообщить Совету, что, горя раскаяньем и стремясь купить великой услугой прощение своих сограждан, я готов за десять тысяч флоринов открыть им одни из ворот Сьены, но для успеха этого дела необходимо, чтобы всё флорентийское войско вышло на берег Арбии под предлогом оказания помощи гвельфам из Монтальчино. Когда мои монахи отбыли, я изблевал из уст своих только что произнесенную просьбу о прощении и стал ждать в жесточайшей тревоге. Я боялся, чтобы нобили Совета не сообразили, каким безумием было бы посылать войско на Арбию. Но я надеялся, что именно сумасбродством своим этот план придется по душе простолюдинам и они примут его тем более охотно, что против него окажутся вызывающие в них недоверие нобили. И действительно, нобили почуяли западню, но ремесленники зато попались в мои сети. В Совете они составляли большинство. По их решению флорентийское войско выступило в поход и осуществило план, начертанный мной для его же гибели. Как прекрасна была заря того дня, когда, верхом на коне, вместе с небольшой кучкой флорентийских изгнанников, ехал я среди сьенцев и немцев и вдруг увидел, как лучи солнца, прорвавшись сквозь утренний туман, озарили лес гвельфских копий, покрывавших склоны Малены! Я достиг того, что враги попались мне в руки. Надо было проявить еще немного искусства, и я мог быть уверен в том, что раздавлю их. По моему совету граф Джордано трижды провел перед флорентийским войском пехотинцев сьенской городской коммуны, меняя после каждого раза их куртки, дабы флорентинцам представилось, что их в три раза больше, чем на самом деле: и он показал их гвельфам сперва красными, что предвещало кровь, затем зелеными, что предвещало смерть, и, наконец, наполовину белыми, наполовину черными, что предвещало плен. И предвещания сбылись. О, какая радость преисполнила меня, когда, напав на флорентийскую пехоту, я увидел, как она дрогнула и закружилась, словно стая ворон, когда подкупленный мною человек, чье имя я не произношу, чтобы не осквернить моих уст, ударом меча сокрушил штандарт, который должен был защищать, а все конники, тщетно высматривавшие, где же бело-голубое знамя, вокруг которого им следовало сплотиться, обратились в беспорядочное бегство и давили друг друга, мы же, бросившись в погоню, резали их, как свиней на базаре. Держались одни лишь ремесленники флорентийской коммуны, и всех их пришлось перебить вокруг окровавленного карроччо. Наконец перед нами оказались только мертвецы да жалкие трусы, которые сами вязали друг другу руки, чтобы показать нам свое смирение, на коленях вымаливая пощаду. Я же, довольный совершённым мною делом, держался в стороне.
Фра Амброджо. Увы, проклятая долина Арбии! Говорят, что и теперь, после стольких лет, она пахнет смертью, что в ней нет никого, кроме диких зверей, и по ночам ее наполняют своим воем белые псицы. Неужто сердце ваше, мессер Фарината, настолько очерствело, что вы не разразились слезами, когда увидели, как в окаянный этот день цветущие склоны Малены впитывали флорентийскую кровь?
Фарината. Единственное огорчение, которое я тогда испытал, доставила мне мысль, что своим деянием я показал врагам путь к победе. Сокрушив их после десятилетнего горделивого владычества, я дал им предощутить то, на что они, в свою очередь, могли надеяться по истечении такого же числа лет. Я подумал, что, раз с моей помощью повернулось таким образом колесо Фортуны, оно снова повернется и раздавит моих единомышленников. Это предчувствие омрачило сверкающий блеск моей радости.
Фра Амброджо. Мне показалось, что вы, будучи в этом вполне правы, считаете мерзостью предательский поступок человека, втоптавшего в кровавую грязь знамя, под которым он вышел на поле битвы? Даже я, знающий, что милосердие господне беспредельно, задумываюсь, не находится ли Бокка в аду вместе с Каином, Иудой и отцеубийцей Брутом? Но если преступление Бокка столь гнусно, не раскаиваетесь ли вы - в том, что оказались подстрекателем? И не кажется ли вам, мессер Фарината, что и вы сами, завлекши в западню флорентийское войско, вызвали гнев бога праведного и совершили недозволенное?
Фарината. Всё дозволено тому, кто действует, подвигнутый силой разумения и чувства. Обманув своих врагов, я совершил не предательское, а славное дело. И вы тяжко заблуждаетесь, фра Амброджо, если считаете преступным то, что я, ради победы моей партии, использовал человека, повергнувшего свое же знамя: ибо сама природа, а вовсе не я, сделала его подлецом, и только я, а не природа, обратил его подлость ко благу.
Фра Амброджо. Но, раз вы, даже сражаясь против отечества, любили его, вам, наверное, горестно было, что вы могли победить его лишь с помощью сьенцев, его врагов? И разве от этого вы не ощущаете стыда?
Фарината. Почему я должен стыдиться? Разве я мог иным способом восстановить свою партию в родном городе? Я вступил в союз со сьенцами и Манфредом. Если бы понадобилось, я взял бы в союзники даже африканских исполинов, у которых имеется только один глаз во лбу и которые питаются человечиной, как о том рассказывают видевшие их венецианские мореплаватели. Добиваться в подобном деле успеха— не то, что играть по всем правилам в какую-нибудь игру вроде шахмат или шашек. Даже если бы я считал, что такой-то ход допустим, а такой-то нет, полагаете вы, что мои противники играли бы точно так же? Нет, конечно, на берегу Арбии шла не игра в кости, словно где-нибудь в увитой виноградом беседке, когда на коленях у играющих дощечки, а в руках у них белые камешки, чтобы отмечать взятые очки. Надо было победить. Это знала и та и другая партия.
Однако я согласен с вами, фра Амброджо, что нам, флорентинцам, лучше было бы разрешать наши распри лишь между собою, без чужой помощи. Гражданская война — дело столь прекрасное и благородное и требующее столь тонкого искусства, что надо по возможности избегать участия в нем чужих рук. Лучше всего, чтобы вели его исключительно сограждане, и предпочтительно дворяне, способные приложить к нему неутомимые руки и свободный от всего постороннего ум.
Не скажу того же о войнах внешних. Это предприятия полезные, порою даже необходимые, которые затевают с целью сохранить или же расширить границы государств, либо для того, чтобы улучшить обмен товарами. Ведя самолично такие грубые войны, большей частью нельзя достичь особой выгоды и приобрести великой славы. Народы разумные охотно препоручают эти войны наемникам и доверяют их ведение опытным полководцам, которые умеют достигать многого с небольшим количеством солдат. Тут необходимо лишь хорошо знать военное ремесло и тратить больше золота, чем крови. Чувство в это дело вкладывать невозможно. Ибо совершенно неразумно ненавидеть чужестранца за то, что его интересы противоположны нашим. Но вполне естественно и разумно ненавидеть соплеменника, противодействующего тому, что сам ты считаешь благим и полезным. Лишь в гражданской войне можно показать проницательность ума, стойкость души и мощь сердца, полного гнева и любви.
Фра Амброджо. Я — наибеднейший из тех, кто служит бедным. Но у меня есть один лишь владыка— царь небесный; я не буду верен ему, если не скажу вам, мессер Фарината, что единственный воин, безусловно достойный хвалы, — тот, кто идет под знаменем креста с песней: Vexilla regis prodeunt.'
Блаженный Доминик, чья душа, словно солнце, воссияла над церковью, омраченный потемками лжи, учил, что война против еретиков тем милосерднее к человеколюбивее, чем она яростней и ожесточенней. Поистине, это хорошо понял тот, кто, нося имя князя апостолов, стал камнем из пращи, поразившим прямо в лоб Голиафа ереси. Сей Петр претерпел мученическую смерть между Комо и Миланом. Он дал своему ордену величайшую славу. Кто поднимет меч против такого воина, тот в глазах господа нашего Иисуса Христа второй Антиох. Но, учредив империи и республики, бог дозволяет защищать их оружием и обращает взор свой на полководцев, которые, призвав его, обнажают меч во спасение своего земного отечества. Напротив, он отвращается от гражданина, который наносит удар своему городу и проливает кровь его сынов, как это делали с таким великим упорством вы, мессер Фарината, не страшась того, что Флоренция, вами растерзанная и обескровленная, уже не в силах будет сопротивляться своим врагам. В старинных летописях находим мы свидетельство тому, что города, ослабленные внутренними распрями, становились легкой добычей чужеземца, только того и ждавшего.
Фарината. Монах! Когда следует нападать на льва — когда он спит или когда бодрствует? Так вот, благодаря мне лев Флоренции не дремал. Спросите у пизанцев, какого успеха добились они, напав на него в то время, когда я разъярил его. Поищите в древних сказаниях, может быть вы обнаружите также и свидетельства другого рода — что города, где бурно кипят гражданские страсти, всегда готовы на жаркий бой с внешним врагом, а народ, успокоенный мирной жизнью, обороняет свои ворота без всякого пыла. Знайте, что оскорбить город, достаточно бдительный и доблестный, чтобы вести гражданскую распрю, — дело опасное, и перестаньте утверждать, что я ослабил свое отечество.
Фра Амброджо. Однако вы хорошо знаете, что Флоренция едва не погибла после этой роковой битвы на Арбии. Охваченные ужасом гвельфы вышли за ее стены и по доброй воле отправились в горестное изгнание. Совет гибеллинов, созванный в Эмполи графом Джордано, постановил разрушить Флоренцию.
Фарината. Это правда. Все требовали, чтобы от нее камня на камне не осталось. Все говорили: «Уничтожим это гвельфское гнездо». Лишь я один встал на ее защиту. И один я уберег ее от всякой беды. Мне обязаны флорентинцы светом дня и дыханием жизни. Если бы у тех, кто плюет на моем пороге, было в сердце хоть немного благодарности, они чтили бы во мне родного отца. Я спас свой город.
Фра Амброджо. После того, как сперва погубили его. Всё же, да зачтется вам этот день в Эмполи и на том и на этом свете, мессер Фарината! Да соизволит святой Иоанн Креститель, заступник Флоренции, донести до слуха господа нашего слова, произнесенные вами в собрании гибеллинов! Повторите мне, прошу вас, эти благородные слова. Они передаются по-разному, и я хотел бы знать их точно. Правда ли, как говорят многие, что вы исходили из двух тосканских пословиц — одной об осле, другой о козе?
Фарината. Насчет козы я уж не помню, а вот насчет осла память у меня сохранилась лучше. Может быть, как потом уверяли, я перепутал обе пословицы. Но это мне безразлично. Я встал и сказал приблизительно так:
«Осел пожирает репу без разбора, как ему вздумается. Так и вы готовы рубить, не разбирая, завтра так же, как и вчера, не рассудив, что надо уничтожить, а что следует сохранить. Но знайте, что я страдал и боролся только для того, чтобы жить в родном городе. Поэтому я буду защищать его и, если придется, паду с мечом в руке».

Сказав это, я покинул собрание. Они бросились вслед за мной и, стараясь успокоить меня, поклялись пощадить Флоренцию.
Фра Амброджо. Да забудут потомки, что вы были при Арбии, да помнят они, что вы были в Эмполи! Вы жили в жестокое время, и я думаю, что тогда ни гвельфу, ни гибеллину нелегко было спасти свою душу. Бог да убережет вас от преисподней, мессер Фарината, да примет он вас после смерти в своем святом раю.

Фарината. Рай и ад существуют лишь в нашем представлении. Так учил Эпикур, знают это, после него, и многие другие. Да и вы сами, фра Амброджо, разве не читали в вашем писании: «Участь сынов человеческих и участь животных — участь одна: как те умирают, так умирают и эти».
Но если бы я, подобно заурядным людям, верил в бога, то молил бы его оставить меня, после моей смерти, всего целиком здесь, и душу мою заключить вместе с телом в могиле под стенами моего прекрасного Сан-Джованни. Там имеются гробницы, вытесанные из камня римлянами для своих мертвецов; теперь они вскрыты и в них ничего нет. На таком ложе я хотел бы, наконец, успокоиться, погруженный в сон. При жизни я жестоко страдал на чужбине, а находился на расстоянии лишь дня от Флоренции. Будучи еще дальше от нее, я буду больше страдать. Я хочу навсегда остаться в моем возлюбленном городе. Пусть и родичи мои остаются там!
Фра Амброджо. С ужасом слышу я, как вы хулите имя того, кто создал небо и землю, холмы Флоренции и розы Фьезоле. А больше всего страшит меня, мессер Фарината дельи Уберти, что душа ваша придает злу некое благородство. Если, вопреки упованию, которое еще теплится во мне, беспредельное милосердие божие не коснется вас, вами, я думаю, сможет гордиться ад.



1 Грядет воинство владыки (лат.).

@музыка: Глюк - Орфей и Эвридика

@настроение: у каждого свои кумиры

@темы: 9 muses, Франция, философия

00:50 

Эмпиризмы

Лилии не прядут
1. «Бритва (лезвие) О́ккама» — «Не следует множить сущее без необходимости» (либо «Не следует привлекать новые сущности без самой крайней на то необходимости»). Этот принцип формирует базис методологического редукционизма, также называемый принципом бережливости, или законом экономии.

…множественность никогда не следует полагать без необходимости… [но] всё, что может быть объяснено из различия материй по ряду оснований, — это же может быть объяснено одинаково хорошо или даже лучше с помощью одного основания.


Бритва Оккама используется в науке по принципу: если какое-то явление может быть объяснено двумя способами, например, первым — через привлечение сущностей (терминов, факторов, преобразований и т. п.) А, В и С, а вторым — через А, В, С и D, и при этом оба способа дают одинаковый результат, то сущность D лишняя, и верным является первый способ (который может обойтись без привлечения лишней сущности).

Альберт Эйнштейн переформулировал принцип «Бритвы Оккама» следующим образом: «Всё следует упрощать до тех пор, пока это возможно, но не более того».

2. Бри́тва Хэ́нлона (англ. Hanlon's Razor) — эпонимическое утверждение о вероятных причинах человеческих ошибок, которое гласит:

Никогда не приписывайте злонамеренности тому, что вполне может быть объяснено глупостью (англ. «Never attribute to malice that which can be adequately explained by stupidity»).


3. Железный закон олигархии — принцип теории элит, впервые сформулированный Робертом Михельсом в 1911 году. Он состоит в том, что любая форма социальной организации, вне зависимости от её первоначальной демократичности либо автократичности, неизбежно вырождается во власть немногих избранных — олигархию (частный пример — номенклатура).

4. Закон Годвина (англ. Godwin's Law) — распространённое выражение в интернет-культуре, относящееся к явлению, подмеченному Майком Годвином в 1990 году в сети Usenet. В формулировке Годвина от 19 августа 1991 этот «закон» гласит:

По мере разрастания дискуссии в Usenet вероятность употребления сравнения с нацизмом или Гитлером стремится к единице


Во многих группах Usenet существует традиция, согласно которой, как только подобное сравнение сделано, нить (thread) обсуждения считается завершённой и сторона, прибегнувшая к этому аргументу, считается проигравшей. Таким образом, закон Годвина практически гарантирует, что все дискуссии когда-либо завершаются.

5. Закон Линуса (англ. Linus's Law) — любое из двух известных эмпирических наблюдений, названных в честь Линуса Торвальдса.

Согласно Эрику Рэймонду, закон Линуса гласит, что «при достаточном количестве глаз баги выплывают на поверхность» (англ. “given enough eyeballs, all bugs are shallow”); или, более формально, «при достаточном количестве бета-тестеров и сотрудников, почти любая проблема будет быстро обнаружена и окажется для кого-то очевидной».

Сам Линус Торвальдс под законом Линуса имеет в виду свои размышления о причинах развития человеческого общества, которые он изначально опубликовал в автобиографии Just for Fun. В предисловии к книге Химанена «Хакерская этика» (The Hacker Ethic), Торвальдс предложил более короткую формулировку закона:

Закон Линуса гласит, что все наши мотивации можно разделить на три основные категории. И что более важно, прогресс означает прохождение через те же три категории, как «фазы» в процессе эволюции, то есть перемещение из категории в следующую категорию. Эти категории, по порядку — «выживание», «социальная жизнь» и «развлечение».

6. Закон Мура — эмпирическое наблюдение, сделанное в 1965 году (через шесть лет после изобретения интегральной схемы), в процессе подготовки выступления Гордоном Муром (одним из основателей Intel). Он высказал предположение, что число транзисторов на кристалле будет удваиваться каждые 24 месяца. Представив в виде графика рост производительности запоминающих микросхем, он обнаружил закономерность: новые модели микросхем разрабатывались спустя более или менее одинаковые периоды (18—24 мес.) после появления их предшественников, а ёмкость их при этом возрастала каждый раз примерно вдвое. Если такая тенденция продолжится, заключил Мур, то мощность вычислительных устройств экспоненциально возрастёт на протяжении относительно короткого промежутка времени. В 2007 году Мур заявил, что закон, очевидно, скоро перестанет действовать из-за атомарной природы вещества и ограничения скорости света.

7. Зако́н Мёрфи (англ. Murphy's law) — шутливый философский принцип, который формулируется следующим образом: если есть вероятность того, что какая-нибудь неприятность может случиться, то она обязательно произойдёт (англ. Anything that can go wrong will go wrong). Иностранный аналог русского «закона подлости», «закона бутерброда» и «генеральского эффекта».

8. Закон Па́ркинсона — эмпирический закон, сформулированный историком Сирилом Норткотом Паркинсоном. Данный закон гласит, что «Работа заполняет время, отпущенное на неё». Так согласно Паркинсону, если бабушка может писать письмо племяннице год, то она и будет писать его год. Работа будет заполнять все сроки, на неё отведённые. Согласно Паркинсону, у этого закона есть две движущие силы:
- чиновник стремится множить подчинённых, а не соперников;
- чиновники создают друг другу работу.
Паркинсон также заметил, что общее количество занятых в бюрократии росло на 5—7 % в год безотносительно к каким-либо изменениям в объёме требуемой работы (если таковые были вообще).

9. Закон Старджона (англ. Sturgeon's Law) — утверждение «Ничто и никогда не является абсолютно верным» (англ. «Nothing is always absolutely so»), сформулированное писателем-фантастом Теодором Старджоном. Закон Старджона является самопротиворечивым.

@темы: философия, miscellaneous

22:17 

О библейских противоречиях (из трактата фон Луджио)

Лилии не прядут
О существовании другого Творца или «демиурга»

Я полагаю, что смогу четко показать, опираясь на Священное Писание, что существует другой бог или господь, творец и «демиург», кроме того, которому вверяют свои души, веруя в него, те, кто страдает, творя Добро. Это станет еще более ясным, если я встану на точку зрения наших противников, отнесясь с тем же доверием, как и они, к Ветхому Завету. Они заявляют во всеуслышание, что Господь — Творец, который создал все видимые вещи этого мира, как-то: небо, землю и море, людей и животных, птиц и всех пресмыкающихся. Как сказано в книге Бытия: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста» (Быт 1, 1—2). И далее: «И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся,... и всякую птицу пернатую по роду ее» (Быт 1, 21) и в стихе 25 «И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их» и, наконец, в стихе 27 «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». Христос тоже говорит в Евангелии от св. Марка: «В начале же создания, Бог мужчину и женщину сотворил их» (Мк 10, 6).
Таким образом, предполагается, будто ничто в этом мире не может указать нам на этого злого бога, сделать его видимым и проявленным во времени, как, кстати, и доброго Бога, — ведь причина познается по следствиям. Поэтому следует предположить, что нельзя доказать существование злого бога и творца иначе как по злым делам его и по словам, полным непостоянства. Я утверждаю, что не истинный творец тот, кто создал и организовал видимые вещи этого мира. И я докажу это по его злым делам и лживым словам, если верно, что слова и дела, приписываемые ему Ветхим Заветом, были сказаны и сделаны им, материально и реально, во времени, как без тени сомнения утверждают наши противники.
Мы испытываем несказанный ужас при виде дел его, а дела эти — прелюбодейство, кража имущества у других людей, проклятие того, что свято, обычай давать слово под присягой или без нее и не держать его. Все эти отвратительные вещи сотворены Богом, о котором идет речь, в этом временном мире, видимым и конкретным образом, если принять точку зрения наших противников и их толкование Ветхого Завета. Они в самом деле верят, будто эти Писания говорят о сотворении и организации этого мира, о делах, сделанных во времени, материальным и видимым образом. И так вынуждены верить те, кто думает, будто есть лишь одно начало. Я покажу это очевидным образом, опираясь на само Писание, истолкованное в соответствии с верой.

Прелюбодеяния — дело злого бога

Этот Господь и Творец повелел во Второзаконии: «Если найден будет кто лежащий с женою замужнею, то должно предать смерти обоих: и мужчину, лежавшего с женщиной, и женщину; и так истреби зло от Израиля» (Втор 22, 22). И далее: «Никто не должен брать жены отца своего и открывать край одежды отца своего» (Втор 22, 30). Этот Господь сам говорит в книге Левит: «Наготы жены отца твоего не открывай; это нагота отца твоего» (Лев 18, 8). И далее: «Кто ляжет с женою отца своего, тот открыл наготу отца своего: оба они да будут преданы смерти» (Лев 20, 11).
Однако, в нарушение своих собственных заповедей, этот господь и творец повелел совершать плотское и реальное прелюбодеяние в этом временном мире, и это засвидетельствовано, согласно самим верованиям и толкованиям наших противников. Во Второй книге Царств это повеление вполне ясно выражено, — как мы понимаем вместе с нашими противниками, — самим господом и творцом, который говорит Давиду устами пророка Натана: «Зачем же ты пренебрег слово Господа, сделав злое пред очами Его? Урию Хеттеянина ты поразил мечом; жену его взял себе в жены, а его ты убил мечом Аммонитян; так не отступит меч от дома твоего во веки, за то, что ты пренебрег Меня и взял жену Урии Хеттеянина, чтобы она была тебе женою. Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред этим солнцем; ты сделал тайно; а Я сделаю это пред всем Израилем» (2 Цар 12, 9—12). Отсюда следует сделать вывод, что, согласно вере самих наших противников, либо этот бог и творец — лжец, или он, без малейших сомнений и реально, совершает прелюбодеяние и делает это открыто во Второй книге Царств, по признанию самих наших противников: «И сказал Ахитофел Авессалому: войди к наложницам отца твоего, которых он оставил охранять дом свой; и услышат все Израильтяне, что ты сделался ненавистным для отца твоего, и укрепятся руки всех, которые с тобою. И поставили для Авессалома палатку на кровле, и вошел Авессалом к наложницам отца своего пред глазами всего Израиля» (2 Цар 16, 21—22). Получается, что этот господь и творец совершил это прелюбодеяние (он сказал, что он это совершил) реальным и видимым образом в этом мире (опять-таки согласно толкованию наших противников) в нарушение заповеди, которую он сам дал — мы приводили ее выше: «Если найден будет кто лежащий с женою замужнею» и т.д. Ни один мыслящий человек не поверит, что это истинный Творец, тот, кто реально отдал жен какого-то мужчины его сыну или кому другому для совершения с ними прелюбодеяния, как это сделал творец видимых вещей этого мира, как думают невежи, и о чем мы говорили ранее. Напомним, что Наш Господь, истинный Бог никогда не приказывал совершать в этом мире прелюбодеяние. Апостол говорит в Первом Послании к Коринфянам: «Не обманывайтесь: ни блудники,... ни прелюбодеи... — Царства Божия не наследуют» (1 Кор 6, 9—10). Тот же Апостол говорит ефесянам: «Знайте, что никакой блудник, или нечистый, или любостяжатель... не имеет наследия в Царстве Христа и Бога» (Еф 5, 5). И он же говорит фессалоникийцам: «Ибо воля Божия есть освящение ваше, чтобы вы воздерживались от блуда» (1 Фес 4, 3). Конечно, это не наш истинный Творец, тот, кто во временном мире, в этом мире, взял жен у Давида и отдал их самому близкому ему человеку, чтобы он совершал прелюбодеяние с ними на глазах у всего Израиля и перед лицом солнца, как сказано в процитированном тексте. Из этого следует несомненный вывод, что существует другой творец, начало и причина всякого блуда и прелюбодеяния в этом мире.

Злой бог приказывает отнимать силой имущество у других и убивать людей

Мы можем показать со всей очевидностью, опираясь на толкование Ветхого Завета нашими противниками, что этот так называемый Господь и Творец приказывал отнимать силой добро у других и реально грабить ради своей выгоды сокровища египтян и совершать в этом материальном мире самое массовое уничтожение людей. Сам Господь говорит Моисею в книге Исход: «Внуши народу, чтобы каждый у ближнего своего и каждая женщина у ближней своей выпросили вещей серебряных и вещей золотых. И дал Господь милость народу Своему в глазах египтян» (Исх 11, 2—3). «И сделали сыны Израилевы по слову Моисея и просили у Египтян вещей серебряных и вещей золотых и одежд. Господь же дал милость народу Своему в глазах Египтян; и они давали ему и обобрал он Египтян» (Исх 12, 35—36). Во Второзаконии Моисей говорит своему народу: «Когда подойдешь к городу, чтобы завоевать его, предложи ему мир; если он согласится на мир с тобою и отворит тебе ворота, то весь народ, который найдется в нем, будет платить тебе дань и служить тебе; если же он не согласится на мир с тобою и будет вести с тобою войну, то осади его и когда Господь Бог твой предаст его в руки твои, порази в нем весь мужеский пол острием меча; только жен и детей и скот и все, что в городе, всю добычу его возьми себе и пользуйся добычею врагов твоих, которых предал тебе Господь Бог твой; так поступай со всеми городами, которые от тебя весьма далеко, которые не из числа городов народов сих. А в городах сих народов, которых Господь Бог твой дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души, но предай их заклятию: Хеттеев и Аморреев, и Хананеев, и Ферезеев, и Евеев, и Иевусеев, как повелел тебе Господь Бог твой» (Втор 20, 10—17). Там же мы читаем: И Сигон со всем народом своим выступил против нас на сражение к Яаце; и предал его Господь, Бог наш, в руки наши, и мы поразили его и сынов его и весь народ его, и взяли в то время все города его, и предали заклятию все города, мужчин и женщин и детей, не оставили никого в живых» (Втор 2, 32—34). И еще: «И предал Господь, Бог наш, в руки наши и Ога, царя Васанского, и весь народ его; и мы поразили его, так что никого не осталось у него в живых; и взяли мы в то время все города его; не было города, которого мы не взяли бы у них: шестьдесят городов, всю область Аргов, царство Ога Васанского...; и предали мы их заклятию, как поступили с Сигоном, царем Есевонским, предав заклятию всякий город с мужчинами, женщинами и детьми; но весь скот и захваченное в городах взяли себе в добычу» (Втор 3, 3-4 6-7).
В книге Чисел говорится о человеке, который собирал дрова в субботу: «Когда сыны Израилевы были в пустыне, нашли человека, собиравшего дрова в день субботы; и привели его нашедшие его собирающим дрова к Моисею и Аарону и ко всему обществу; и посадили его под стражу, потому что не было еще определено, что должно с ним сделать. И сказал Господь Моисею: должен умереть человек сей; пусть побьет его камнями все общество вне стана» (Чис 15, 32—35). И тот же Господь говорит народу израильскому в книге Исхода: «Число дней твоих сделаю полным. Ужас Мой пошлю пред тобою, и в смущение приведу всякий народ, к которому ты придешь, и буду обращать к тебе тыл врагов твоих» (Исх 23, 26—27). То же самое говорит он и в книге Левит: «И будете прогонять врагов наших, и падут они пред вами от меча; пятеро из вас прогонят сто, и сто из вас прогонят тьму, и падут враги ваши пред вами от меча» (Лев 26, 7—8) и еще раз в книге Чисел: «Если же вы не прогоните от себя жителей земли, то оставшиеся из них будут тернами для глаз ваших и иглами для боков ваших, и будут теснить вас на земле, в которой вы будете жить; и тогда, что Я вознамерился сделать им, сделаю вам» (Чис 33, 55—56).

Перевод отрывков из трактата выполнен по изданию Дондэна.

@музыка: Poetry for the Poisoned

@темы: религия, философия

21:56 

Философия убийства, Н. Кадмин

Лилии не прядут
16:34 

Лилии не прядут
Третий вид одержимости и неистовства – от Муз, он охватывает нежную и непорочную душу, пробуждает ее, заставляет выражать вакхический восторг в песнопениях и других видах творчества и, украшая несчетное множество деяний предков, воспитывает потомков. Кто же без неистовства, посланного Музами, подходит к порогу творчества в уверенности, что он благодаря одному лишь искусству станет изрядным поэтом, тот еще далек от совершенства: творения здравомыслящих затмятся творениями неистовых.

Платон, "Федр"

@темы: философия, цитаты

00:22 

Трагедия человека - фото (окончание)

Лилии не прядут
Собственно, откуда начинается гениальная развязка. Читать наперед, до предыдущих глав, не советую.
Фото полноразмерные, весом до 2 Мб каждая.
Если найдется маньяк, который до меня переведет всё это в текстовый формат, буду безмерно признательна. :goodgirl:

Часть 14/продолжение

Часть 15/1

Часть 15/2

Часть 16/1

Часть 16/2

Часть 16/3

@темы: 9 muses, Франция, религия, философия

00:02 

Трагедия человека (фото)

Лилии не прядут
Поскольку перепечатывать до июня/защиты не буду, выкладываю полноразмерные фото текста, каждая весит примерно 2 Мб.

Часть11/1

Часть 11/3

Часть 12/1

Часть 13/1

Часть 13/2

Часть 13/3

Часть 13/4 - 14/1

Часть 14/2

@темы: 9 muses, art, Франция, религия, философия

12:37 

Трагедия человека (8-10)

Лилии не прядут
8. Горящий уголь


Брат Джованни был прост сердцем и умом, и язык его был связан; он не умел говорить с людьми.
И вот однажды, когда он, по своему обыкновению, стал погружаться в молитву у подножия падуба, ангел господень явился ему и приветствовал его словами:
- Я пришел приветствовать тебя, ибо я тот, кто всегда приходит к людям простым и несет девам благую весть.
В руках ангела был горящий уголь. Он коснулся им губ святого. Потом он заговорил и сказал:
- От этого огня уста твои сделаются чистыми и пылающими. И огненная печать останется на них. Язык твой развяжется, и ты будешь говорить с людьми. Ибо надо, чтобы люди услыхали живое слово и знали, что они спасутся, только став простыми сердцем. Вот почему господь развязал язык тому, кто прост.
Ангел вернулся на небо. И страх охватил Джованни, человека божьего. Он начал молиться и сказал:
- Господи, смятение сердца моего так велико, что губы мои не чувствуют сладости огня, которым коснулся их твой ангел. Господи, как видно, ты хочешь наказать меня, посылая к людям, которые не поймут того, что я буду говорить им. Все возненавидят меня, и священники твои первыми скажут: «Он кощунствует!»
Ибо правда твоя идет вразрез с правдой человеческой. Но да свершится воля твоя!
И, встав с колен, он направился в город.

9. Дом невинности


В этот день фра Джованни вышел из монастыря рано утром, в час, корда птицы пробуждаются и начинают петь. Он шел в город. И он думал: «Я иду в город просить, чтобы мне подали хлеба, и раздавать потом этот хлеб тем, кто просит: так я раздам то, что получу, и получу вновь то, что раздам. Ибо всегда хорошо просить и подавать во имя божие. И получающий милостыню – брат подающего. И не всё ли равно, каким из этих двух братьев ты будешь; ведь само подаяние ничего не значит, - всё благо в милосердии.
Получающий подаяние, если он милосерд, равен подающему. Продавая же, человек всегда становится врагом того, кто у него покупает; продающий делает его сам своим врагом. Здесь-то и сокрыт корень зла, отравляющего жизнь городов, подобно тому, как яд змеи скрыт у неё в хвосте. И надо, чтобы некая женщина наступила этой змее на хвост. Женщина эта – Нищета. Она уже посетила короля Франции Людовика в его башне. Но к флорентинцам госпожа эта ещё ни разу не приходила, потому что она непорочна и не хочет, чтобы её нога была в притоне. А лавка менялы – это тот же притон: ростовщики и менялы предаются там самому страшному из всех грехов. Блудницы грешат в вертепах, но грех их не столь велик, как грех менял и всех тех, кто обогащается ростовщичеством или торговлей.
Поистине, ростовщики и менялы не войдут в царство небесное, точно так же как булочники, аптекари и суконщики, изделиями которых гордится город Лилии. Тем, что они определяют цену золота и устанавливают расчёт для обмена денег, они воздвигают идолов, которым поклоняются люди. И, говоря: «Золото драгоценно», - они лгут. Ибо золото ещё более ничтожно, чем гонимые осенним ветром сухие листья, которые кружатся и шуршат у подножия деревьев, а единственная, настоящая ценность – это труд человеческий, когда на него взирает бог».
В то время как фра Джованни предавался так раздумью, он увидел, что в горе зияет расщелина и что люди добывают оттуда камень. Один из каменоломов, одетый в грубые лохмотья, лежал на дороге. Тело его было обветрено и опалено зноем. Ключицы и рёбра отчетливо проступали сквозь огрубевшую кожу, и великое отчаяние было в его темных, глубоко запавших глазах. Фра Джованни приблизился к нему и сказал:
- Мир вам.
Но каменолом ничего не ответил; он даже не повернул к нему головы. И фра Джованни, решив, что он его не слыхал, сказал ему ещё раз:
- Мир вам.
И те же слова он повторил в третий раз.
Тогда каменолом злобно посмотрел на него и сказал:
- Мир у меня будет только в могиле. Убирайся прочь отсюда, проклятая ворона! Все твои пожелания – один обман. Иди и каркай перед теми, кто поглупее меня! Я-то знаю, что участь каменолома горька с начала до конца и что никакая сила не облегчит моей доли. С утра до вечера я откалываю камни – и за всю мою дневную работу получаю ломоть черного хлеба. А когда руки мои станут слабее, чем камень скалы, когда тело мое будет вконец изнурено работой, я умру от голода.
- Брат мой, - сказал Джованни, человек божий, - ведь это несправедливо, что ты откалываешь столько камней, а получаешь за всё только маленький кусок хлеба.
Каменолом вскочил на ноги:
- Скажи мне, монах, что ты видишь там, на горе?
- Брат мой, я вижу стены города.
- А выше?
- Я вижу крыши домов, которые возвышаются над городской стеной.
- А ещё выше?
- Вершины сосен, купола церквей и колокольни.
- А ещё выше?
- Я вижу башню, которая возвышается над всеми остальными. Она увенчана зубцами. Это башня самого подесты.
- Монах, а что ты видишь вон там, над зубцами этой башни?
- Брат мой, над зубцами башни одно только небо.
- А я, - сказал каменолом, - я вижу на этой башне безобразного великана, который размахивает палицей, и на этой палице написано: Несправедливость. И Несправедливость поднялась высоко над головами всех граждан города на башне законов и судей.
Фра Джованни ответил:
- То, что видно одному, не видно другому, и возможно, что фигура, о которой вы говорите, действительно стоит на башне подесты, возвышающейся над городом Витербо. Но, может быть, есть лекарство, которое облегчит ваши страдания, брат мой. Милосердный святой Франциск оставил на земле такой великий источник утешения, что теперь все смертные могут черпать из него силы.
Тогда каменолом ответил:
- Нашлись люди, которые сказали: «Гора эта принадлежит нам»; и эти люди – мои хозяева, для них-то я и добываю камень, а они пользуются плодами моего труда.
Фра Джованни вздохнул.
- Эти люди, должно быть, сошли с ума, если они считают, что гора принадлежит им.
Но каменолом ответил ему:
- Они и не думали сходить с ума. Законы этого города закрепляют за ними право владеть горой. Граждане города платят им за камень, который я добываю. А это – мрамор, и притом драгоценный.
Тогда фра Джованни сказал:
- Следовало бы изменить законы города и нравы его граждан. Ангел господа нашего, святой Франциск, показал людям пример и путь, которым надо идти. Когда, выполняя веление господне, он решил восстановить разрушенную церковь святого Дамиана, ему не нужен был владелец каменоломни. И он не говорил: «Принесите мне самый лучший мрамор, а взамен я вам дам золото». Ибо тот, кого называли сыном Бернардоне и кто был истинным сыном божьим, знал, что продавец – враг покупателя и что ремесло торговца приносит людям чуть ли не больше вреда, чем даже ремесло воина. Поэтому он и не обратился ни к владельцу каменоломни, ни к тем, у кого за деньги можно получить мрамор, дерево и свинец. Но он взошёл на гору и взял сколько мог бревен и камня и перетащил их сам на место, где некогда высился храм блаженного Дамиана. Он сам укладывал камень, выравнивая его по шнуру, и воздвиг стены. И он сам приготовил обмазку, чтобы скрепить эти камни между собой. Это была грубая и неказистая стена. Это был труд слабых рук. Но тот, кто вглядится в неё глазами души, узнает в ней замысел ангела. Ибо к обмазке этой стены не примешана кровь несчастных; ибо эта обитель святого Дамиана не была воздвигнута на те тридцать сребреников, которые стали платой за кровь Спасителя и, отвергнутые Искариотом, бродят теперь по земле, переход из рук в руки, поощряя всякую жестокость и несправедливость на свете.
Ибо из всех домов только один этот дом зиждется на невинности, стоит на любви, укреплен милосердием, и только один он и есть настоящий дом господень.
Истинно говорю вам, брат мой труженик: делая всё своими руками, этот нищий Христов показал миру образец справедливости, и безумие его когда-нибудь назовут мудростью. Ибо всё на земле принадлежит богу и все мы дети божьи, а детям должны доставаться равные доли. Это значит, что каждый возьмет то, что ему нужно. Именно потому, что взрослые не захотят детской кашки, а дети не станут пить вина, доля каждого будет различна, но каждый получит надлежащую долю.
И радостным станет труд, освободившийся от корысти. Ведь зло всё – в золоте, из-за него-то блага земные достаются людям не поровну. Когда каждый поднимется на гору, чтобы принести на спине камень, камень этот, став легким, станет камнем веселья, и мы построим полный радости дом. И мы воздвигнем новый град. Там не будет ни бедных, ни богатых, но все нарекут себя нищими, потому что всем захочется носить это высокое звание.
Так говорил кроткий фра Джованни, а несчастный каменолом подумал: «Этот человек, одетый в саван и подпоясанный веревкой, рассказал мне много нового. Я не дождусь конца моих мук и умру от голода и изнеможения. Но я умру счастливым, так как глаза мои, перед тем как померкнуть, увидят зарю нового дня, который будет днем справедливости».

10. «Друзья добра»


В те времена в знаменитейшем городе Витербо существовало некое братство, в которое входило шестьдесят старцев. Старцы эти почитались первыми людьми в городе: они были богаты, пользовались всеобщим уважением и насаждали в городе добродетель. В числе их были гонфалоньер республики, доктора светского и канонического права, судьи, купцы, на редкость благочестивые менялы и несколько кондотьеров, совсем уже дряхлых стариков.
Ввиду того что все они объединились, чтобы побуждать граждан к добрым делам, они были о себе высокого мнения и называли себя «Друзьями добра». Название это было написано на знамени братства, и они условились между собой уговаривать бедняков творить добро, с тем чтобы в городе никогда не могло произойти никакой перемены.
У них было в обычае собираться по последним дням каждого месяца во дворце подесты, чтобы ставить друг друга в известность обо всех добрых делах, совершенных в городе за это время. А бедняков, которые совершали какой-нибудь добрый поступок, они одаривали серебряной монетой.
В тот день у «Друзей добра» было собрание. В глубине зала, на возвышении, покрытом бархатом, был установлен балдахин, который поддерживали четыре раскрашенные скульптурные фигуры. Фигуры эти олицетворяли Справедливость, Воздержание, Целомудрие и Силу. Первые люди братства восседали под этим балдахином. Старейший занял место среди них на золотом кресле, едва ли уступавшем своим богатством трону, уготованному для нищего Христова на небесах, - тому самому трону, который некогда довелось увидеть ученику святого Франциска. Это кресло было подарено старейшему, чтобы в его лице прославить всё добро, содеянное в городе.
И когда члены братства расселись в надлежащем порядке, старейший встал и начал свою речь. Похва¬лив служанок, которые, не получая никакой оплаты, работали на своих господ, он стал превозносить стариков, которые, не имея хлеба, ни у кого его не просили.
И он сказал:
— Они хорошо поступили, и мы вознаградим их, ибо за всякое добро полагается награда, а воздавать ее должны мы, так как мы первые и лучшие люди города.
Когда он замолчал, весь народ, который слушал его стоя у возвышения, стал хлопать в ладоши.
Когда они кончили рукоплескать, фра Джованни, попавший в самую середину этой жалкой толпы, заговорил вдруг и громко спросил:
- А что такое добро?
Тогда в собрании поднялся большой шум. Старейший вскричал:
- Кто это сказал?
И какой-то рыжеволосый человек, оказавшийся среди бедняков, ответил:
- Это монах по имени Джованни, который постоянно позорит свою обитель. Он расхаживает совсем голый по улицам, неся одежду на голове, и вообще вытворяет всякие чудачества.
А булочник сказал:
- Это полоумный и негодяй. Он выпрашивает хлеб, стоя у ворот булочной.
Многие из присутствующих с громкими криками принялись тянуть фра Джованни за рясу, и в то время как одни старались вытолкнуть его вон, другие, более нетерпеливые, хватали скамейки и били ими божьего человека. Но старейший поднялся под своим балдахином и сказал:
- Оставьте этого монаха в покое, чтобы он выслушал меня и убедился, что он не прав. Он спрашивает, что такое добро, потому что в нем самом нет добра и добродетель ему чужда. И я отвечаю ему: «Только человек добродетельный знает, что такое добро. И добрым гражданам свойственно уважение к законам. Они встречают сочувственно всё, что делается в городе для того, чтобы каждый из его жителей мог пользоваться богатством, которое он приобрёл. Они поддерживают установленный порядок и вооружаются, чтобы защитить его. Ибо долг бедного – защищать достояние богатого. На том и держится единение граждан. И это добро. Богатый велит слуге принести корзину с хлебами, которые потом раздаются бедным, и это тоже – добро». Вот что следовало бы внушить этому невежде и грубияну.
Сказав это, старейший сел на своё место, и шепот одобрения пронесся по толпе бедняков. Но фра Джованни, взобравшись на одну из скамеек, которыми кидали в него, стремясь оскорбить его и унизить, обратился ко всем и сказал:
- Услышьте слова, которые спасут вас! Добро никак не в человеке. И сам человек не может сказать, что для него добро. Ибо он не знает ни своей природы, ни своего назначения. И то, что он считает хорошим, может оказаться дурным. То, что он считает полезным, может принести ему вред. И он не в состоянии выбрать то, что следует, потому что не знает своих нужд и подобен ребёнку, который, сидя где-нибудь на лугу ,начинает сосать, как молоко, сок белладонны. Он не знает, яд это или нет, но это знает его мать. Вот почему добро заключается в том, чтобы исполнять волю господа.
Не надо говорить: «Я проповедую добро, а добро в том, чтобы повиноваться законам города». Ибо эти законы созданы не богом, а человеком, и несут в себе его злонамеренность и его неразумие. Законы эти напоминают правила, которые устанавливают себе дети, играя в мяч на площади Витербо. Добро вовсе не в обычаях и не в законах. Но оно – в боге и в исполнении воли его на земле. А воля божья исполняется на земле отнюдь не законниками и не городскими властями.
Ибо владыки мира осуществляют всегда свою волю, а воля эта идет вразрез с волей бога. Но тот, кто отрешился от гордыни и кто знает, что в нем самом нет добра, получает великие дары, и благодать божья накопляется в нем, как мёд в дупле могучего дуба.
И надо, чтобы каждый из нас мог быть таким вот дубом, полным меда и полным росы. Бога обретают люди смиренные, простые и пребывающие в неведении. Через них-то и придет царство божие на земле. Спасение не в силе законов и не в численности солдат. Оно — в нищете и в смирении.
Не говорите: «Добро во мне, и я учу добру». Скажите лучше: «Добро — в господе боге». Давно ведь уже люди костенеют в собственной мудрости. Давно ведь изображения льва и волчицы украшают ворота их городов. Их рассудительность, их ум создали рабство, войны и убийства многих невинных. Поэтому вы должны положиться на бога, и пусть он ведет вас, как слепого ведет его пес. И не бойтесь закрыть глаза разума и потерять рассудок, — ведь этот рассудок сделал вас и несчастными и злыми. Именно благодаря ему вы стали похожи на человека, который, разгадав тайну зверя, улегшегося в пещере, возгордился и, возомнив себя мудрецом, убил отца и женился на матери.
Бог не был с ним. Бог— со смиренными и с простыми. Умейте же отказываться от желаний, и он вложит в вас свою волю. Не стремитесь разгадывать загадки зверя, оставайтесь невеждами, и у вас не будет страха впасть в заблуждение. Ошибаются только одни мудрецы.
Когда фра Джованни кончил говорить, старейший поднялся и сказал:
— Хоть этот негодяй и оскорбил меня, я ему охотно прощаю мою обиду. Но он посягнул на законы города Витербо, и за это он должен быть наказан.
И фра Джованни был отведен к судьям, которые приказали заковать его в цепи и посадить в городскую тюрьму.

@темы: Франция, 9 muses, философия

18:13 

Трагедия человека (часть 7)

Лилии не прядут
7. Хитроумный доктор


Сатана вернулся на гору. Увенчанная гирляндой оливковых деревьев, гора смеялась, глядя на город Витербо.
И Сатана сказал себе: «Я соблазню этого человека».
Мысль эта зародилась у него в уме, когда он увидел, как фра Джованни, подпоясанный веревкой и с мешком за спиной, шел полем, направляясь в город, чтобы, следуя уставу ордена, добывать себе хлеб подаянием.
Тогда Сатана принял облик святого епископа и сошел на луг. На голове у него была сверкающая митра; драгоценные камни горели на ней настоящим пламенем. Риза его была вся покрыта вышитыми и разрисованными картинами, каких не мог бы создать ни один из художников мира.
Золотом и шелками на ней был изображен он сам в обличье святого Георгия и святого Себастьяна и он же, принявший вид девы Екатерины и императрицы Елены. От красоты этих лиц веяло смятением и печалью. Риза поражала своим великолепием. Такого богатства ещё не видела церковь.
И вот, облаченный в митру и ризу и величием своим не уступая святому Амвросию, которым гордится Милан, Сатана, опираясь на жезл, шел по цветущему лугу.
И, подойдя к божьему человеку, он сказал ему:
- Мир тебе.
Но он не сказал, какой мир, и фра Джованни решил, что это был мир господа бога.
Он подумал: «Этот епископ, который приветствовал меня, пожелав мне мира, был, конечно, в своей земной жизни священнослужителем и стойким мучеником за веру. Поэтому-то Иисус Христос и превратил деревянный жезл в руке верного слуги своего в жезл золотой. Теперь святой этот всемогущ на небе. И после своей блаженной кончины он прогуливается здесь по лугу, разрисованному цветами и расшитому жемчужинками росы».
Так думал божий человек Джованни, и он нисколько не удивился встрече. И, поклонившись Сатане с большим почтением, он сказал ему:
- Господин мой, вы очень милостивы, решив явиться такому недостойному человеку, как я. Но луг этот так прекрасен, и неудивительно, что святые, пребывающие в раю, приходят сюда гулять. Он разрисован цветами и расшит жемчужинками росы, и весь он – чудеснейшее творение господа бога.
Сатана сказал ему:
- Я пришёл сюда взглянуть не на луг, а на твоё сердце; я спустился с горы, чтобы говорить с тобой. В течение многих веков я состязался в красноречии с отцами церкви. На собраниях докторов мой голос гремел как гром, а мысль сверкала как молния. Я очень сведущ в науках, и меня прозвали Хитроумным доктором. Я спорил с ангелами. И я теперь хочу поспорить с тобой.
Фра Джованни ответил:
- Как же могу я, простой, недостойный смертный, вести спор с Хитроумным доктором? Я ничего не знаю, и глупость моя такова, что я запоминаю одни только народные песенки, где памяти на помощь приходит ритм, например: Сотвори, Иисусе, светлое зерцало, чтоб печальным быть сердце перестало, или: Дева пречистая – роза душистая.
Сатана ответил:
- Фра Джованни, вот как, соревнуясь между собою в ловкости, развлекаются венецианские дамы: они укладывают в маленький ларчик из кедрового дерева различные изделия из слоновой кости, которые кажется невозможным туда вместить. Так вот и я вмещу тебе в голову такие мысли, которые, казалось бы, не могут проникнуть туда. Я наделю тебя новой мудростью. Я покажу тебе, что ты, полагая, что идешь прямым путем, на деле шатаешься, точно пьяный, и что ты толкаешь плуг вперед, не считая нужным выравнивать борозды.
Фра Джованни смиренно ответил:
- Это верно, ведь я совсем глуп и делаю только одно дурное.
Сатана спросил его:
- Что ты думаешь о нищете?
Божий человек ответил ему:
- Я думаю, что это драгоценная жемчужина.
Тогда Сатана сказал:
- Ты утверждаешь, что нищета – это великое благо, а сам отнимаешь у нищих часть этого блага тем, что подаешь им милостыню.
Фра Джованни подумал и ответил:
- Милостыню, которую я подаю, я подаю господу нашему, Иисусу Христу, нищета которого не может умалиться, ибо она безгранична и исходит на него, как из неистощимого источника, и Христос распространяет её на избранников своих. И те всегда будут нищими, как это обещал им сын божий. Подавая бедным, я не даю ничего людям, а даю только богу, подобно тому, как горожане платят подати, которыми обложил их подеста, и деньги эти поступают в распоряжение города, идя на его же нужды. Так вот и то, что я даю, я даю, чтобы вымостить град божий. Напрасно стараться быть нищим, не став прежде нищим духом. Ибо истинная нищета – это нищета духа. Грубая одежда, веревка, сандалии, сума и деревянная чашка – это только внешнее её обличье. Нищета, которую я люблю, есть нищета духовная, и я говорю ей «госпожа моя», потому что она – только мысль и в мысли этой заключена вся красота.
Сатана улыбнулся и заметил:
- Фра Джованни, изречения твои напоминают мне слова греческого мудреца Диогена, который рассуждал о высоких материях, в то время как Александр Македонский вёл войны.
Сатана спросил ещё:
- Правда ли, что ты презираешь богатства мира сего?
А фра Джованни ответил:
- Да, я их презираю.
Тогда Сатана сказал:
- Знай же, что тем самым ты презираешь трудолюбивых людей, которые, производя эти богатства, выполняют веление господне отцу твоему Адаму, когда ему было сказано: «В поте лица твоего будешь есть хлеб». Коль скоро труд – благо, благостен и плод его. А ты меж тем и сам не работаешь и не печалишься о труде других. Вместо этого ты собираешь милостыню и раздаешь её, нарушая закон, установленный для Адама и потомства его на все века.
- Увы! – вздохнул брат Джованни, - я совершил множество преступлений, я и самый большой злодей и самый никчемный человек на свете. Поэтому не глядите на меня, а читайте Книгу. Господь наш сказал: «Полевые лилии не трудятся и не прядут». И он сказал ещё: «Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у неё».
Тогда Сатана поднял руку, как делает тот, кто, споря, готовится перечислять по пальцам все свои доказательства, и сказал:
- Джованни, то, что было написано в одном смысле, ты читаешь в другом, и, изучая Писание, ты похож не на ученого, склоненного над книгой, а на осла, уткнувшего морду в кормушку. Поэтому я буду обучать тебя всему сызнова, как учитель наставляет ученика. Сказано было, что полевым лилиям не надо прясть, потому что они прекрасны, а красота сама по себе – добродетель. И сказано было, что Марии не надо занимать себя домашними заботами, потому что ее забота – отдавать свою любовь тому, кто приходит к ней. Но ты и не красив, и не совершенствуешься в любви, как Мария, ты вместо этого печально влачишь по дорогам свою постыдную жизнь.
Джованни ответил:
- Господин мой, искусный художник может изобразить на деревянной дощечке целый город со всеми его башнями и крепостными стенами; так вот и вы в нескольких словах с удивительной точностью изобразили мою душу и моё лицо. И я на самом деле таков, каким вы меня описали. Но если бы я следовал правилу, преподанному нам ангелом господним, святым Франциском, и если бы я действительно исповедывал нищету, я был бы полевой лилией и, может быть, мне бы выпала участь Марии.
Сатана прервал его и сказал:
- Ты утверждаешь, что любишь нищих, но предпочитаешь им богатого с его богатством и преклоняешься перед тем, кто владеет сокровищами и наделяет ими других.
Джованни ответил:
- Тот, кого я возлюбил, владеет не телесными, а духовными богатствами.
Сатана возразил ему:
- Всякое богатство есть богатство плотское и постигается через плоть. Это утверждал ещё Эпикур, и сатирический поэт Гораций говорит об этом же в своих стихах.
Выслушав эти речи, человек божий Джованни вздохнул.
- Господин мой, мне непонятно то, что вы говорите.
Сатана пожал плечами и сказал:
- Слова мои точны и буквальны, а человек этот их не понимает. А я ведь спорил с Августином, с Иеронимом, и с Григорием, и с тем, кого прозвали Златоустом, и те понимали меня ещё хуже, чем этот монах. Все эти жалкие сыны земли бродят ощупью во мраке. Над их головами заблуждение раскинуло свой огромный шатер. Ложь всегда ведь заманывает в свои сети ученых точно так же, как и людей простых.
И Сатана вновь обратился к божьему человеку Джованни со словами:
- А ты счастлив? Если ты счастлив, то я бессилен перед тобой. Ибо человек начинает думать только в печали. Размышления приходят к нему всегда в часы скорби. И, терзаемый страхами и желаниями, он мечется в постели и рвет в клочья подушку лжи. Зачем мне искушать этого человека? Он счастлив.
Но фра Джованни вздохнул.
- Господин мой, с тех пор, как я слушаю вас, я уже не так счастлив, как был. Ваши речи смущают меня.
Услыхав эти слова, Сатана отбросил свой епископский жезл, скинул митру и ризу и предстал перед монахом совершенно голым. Он был черен и красотой своей превосходил прекраснейшего из ангелов.
Он кротко улыбнулся и сказал божьему человеку:
- Успокойся, друг мой. Я – злой дух.

@музыка: Apocalyptica - Faraway Vol. II

@настроение: "I don't believe in God, but I pray for You"...

@темы: Франция, 9 muses, философия

15:42 

Трагедия человека - часть 6

Лилии не прядут
6. Искушение


Сидя однажды на горном склоне, Сатана смотрел оттуда на обитель братьев. Он был черен и красив и походил на молодого египтянина. И ему подумалось: «Именно потому, что я Враг, что я Другой, я стану искушать этих монахов и расскажу им всё, о чём умалчивает Тот, с кем они в дружбе. Я огорчу их, сказав им правду, опечалю их своими трезвыми речами. Мысль моя вонзится им в спину, как меч. И когда они узнают истину, они станут несчастными. Ибо один обман может дать радость и только неведением обретается покой. Я – господин всех тех, кто изучает природу растений и животных, свойства камней, тайны огня, движение небесных светил и влияние планет на жизнь человека; потому-то люди и прозвали меня Князем Тьмы. И они зовут меня Лукавым, потому что я свил веревку, которой Ульпиан укрепил пошатнувшиеся законы. И царство моё здесь, на этом свете. Да, я стану искушать этих монахов и докажу им, как дурны бывают поступки их и какие горькие плоды созревают на древе их милосердия. Искушать же их я буду без ненависти и без любви».
Так говорил Сатана сам с собой. Меж тем вечерние тени ложились уже у подножья холмов, струйки дыма взвились над крышами хижин и божий человек Джованни вышел из леса, где он по обыкновению молился, и пошел по дороге, направляясь в обитель Санта-Мария дельи Анджоли. И он сказал:
- Обитель моя, посвятив себя нищете, стала обителью радости.
Завидев фра Джованни, который шел ему навстречу, Сатана подумал: «Вот один из тех, кого я буду сейчас искушать».
И, окутав голову своим черным плащом, он пошел впереди святого по дороге, обсаженной терпентиновыми деревьями.
И он принял облик вдовы, укрывшейся покрывалом. И, подойдя к фра Джованни, он сладким голосом попросил у него милостыни:
- Подайте мне во имя того, кто вам друг и кого я недостойна назвать по имени.
Фра Джованни ответил:
- При мне как раз есть небольшая серебряная чаша, которую один наш синьор поручил мне отдать переплавить, чтобы сделать из нее что-нибудь для украшения алтаря обители Санта-Мария дельи Анджоли. Возьмите ее себе, синьора, а завтра я пойду и попрошу доброго синьора дать мне другую чашу такого же веса для пресвятой девы. Таким образом желание его будет удовлетворено, а вам будет подана милостыня во имя божие.
Взяв чашу, Сатана сказал:
- Любезный брат, позвольте бедной вдове поцеловать вам руку. Рука дающего нежна и благоуханна.
Фра Джованни ответил:
- Синьора, и не вздумайте целовать мне руку. Уходите лучше немедля отсюда. Ведь, если я не ошибаюсь, вы прекрасны лицом, хоть и черны, как тот из царей-волхвов, который принес смирну. И не надо, чтобы я вас разглядывал. Ибо всё на свете пагубно для отшельника. Позвольте же мне теперь уйти и вверить вас милости божьей. И простите, если я был недостаточно учтив с вами. Ведь ещё наш добрый святой Франциск говорил всегда: «Сыны мои должны украшать себя учтивостью, как холмы украшаются цветами».
Но Сатана сказал ещё:
- Добрейший отец, укажите мне хотя бы какую-нибудь пристойную гостиницу, где я могла бы провести ночь.
Фра Джованни ответил:
- Ступайте, синьора, в обитель святого Дамиана к нищенствующим монахиням господа нашего. Вас примет там Клара, а душа ее чиста как зеркало. И Нищета нарекла ее своей герцогиней.
Тогда Сатана сказал:
- Отец мой, я совершала прелюбодеяния, и я отдавалась множеству мужчин.
Фра Джованни ответил:
- Синьора, если бы я даже поверил в те преступления, о которых вы говорите, я просил бы у вас, как большой чести, позволить мне поцеловать ваши ноги, ибо я сам гораздо хуже вас и преступления ваши ничего не значат в сравнении с моими. Однако мне были дарованы более великие милости, чем вам. Ведь в годы, когда святой Франциск и его двенадцать учеников пребывали на земле, я жил среди ангелов.
Тогда Сатана сказал:
- Отец мой, когда я просила у вас милостыни во имя того, то вас любит, дурное побуждение владело мною, и я хочу вам рассказать о нем. Я иду переодетая вдовой и собираю по дороге подаяние, чтобы набрать определенную сумму денег для некоего горожанина из Перуджи, разделяющего со мной любовные утехи; за эти деньги он согласился убить из-за угла одного рыцаря, который ненавистен мне, потому что в минуту, когда я хотела отдаться ему, он пренебрег мной. Я не могла набрать нужной суммы, но серебряная чаша, полученная от вас, восполнит недостающее. Таким образом, милостыня, поданная вами, будет платой за кровь. Вы предали человека правого, так как рыцарь этот чист душой, воздержан и набожен; именно за это я его и ненавижу. И причиной его смерти будете вы. Вы подбросили серебра на весы, и чаша преступления перевесила.
Услыхав эти речи, добрый фра Джованни заплакал, и, отойдя в сторону, он стал на колени в колючий терновник и начал молиться богу и просить его:
- Господи, сделай так, чтобы преступление это не легло своим бременем ни на эту женщину, ни на меня, ни на кого из живых тварей твоих, но да ляжет оно под пронзенные гвоздями ноги твои и да омоет его твоя драгоценная кровь. Да падет капля иссопа из меня и на сестру мою и да очистимся мы оба и станем белее снега.
Тем временем Враг удалился; он думал: «Я не смог искусить этого человека из-за удивительной простоты его».

@темы: 9 muses, Франция, философия

11:52 

Трагедия человека (3-5)

Лилии не прядут
3. Серафический доктор

Фра Джованни плохо разбирался в науках и наслаждался своим неведением, которое было для него неистощимым источником смирения.
Но встретив однажды в монастыре Санта-Мария дельи Анджоли докторов богословия, рассуждавших о совершенствах пресвятой троицы и о таинствах страстей господних, он начал думать, что у этих ученых, очевидно, больше любви к богу, чем у него, оттого что они больше знают о боге.
Печаль закралась в его душу, и в первый раз в жизни он впал в уныние. Чувство это было ему несвойственно, ибо удел нищих – радость.
Он решил рассказать генералу ордена о своих сомнениях, чтобы избавиться от их несправедливого гнета. Генералом ордена был тогда Джованни ди Фиданца.
Ещё в младенчестве самим святым Франциском он был наречен именем Бонавентуры.
Он изучал богословие в Парижском университете и превосходно постиг учение о любви, которое и есть истинное учение божие. Он знал, через какие четыре степени совершенства творение может подниматься к творцу, и размышлял о таинственном значении шести крыльев у серафима. Поэтому его и прозвали серафическим доктором.
Он хорошо понимал, что всякое знание бесплодно, если ему не сопутствует любовь. Фра Джованни застал Бонавентуру прогуливающимся по саду на уступе горы, которая возвышалась над городом.
Было воскресенье. Городские ремесленники и виноградари, пришедшие из деревень, поднимались в гору по улице, которая вела к церкви.
И фра Джованни, увидев брата Бонавентуру в саду, среди лилий, подошел к нему и сказал:
- Брат Бонавентура, разрешите сомнения, которые мучают меня, и ответьте мне: может ли невежда так же любить господа, как и человек ученый?
И брат Бонавентура ответил:
- Истинно говорю тебе, фра Джованни, в любви своей к богу какая-нибудь бедная старушка может быть равной всем докторам богословия и даже превзойти их. А коль скоро ничто не имеет такого значения для человека, как любовь, то еще раз повторяю тебе, брат мой: какая-нибудь темная женщина может оказаться на небесах выше всех докторов наук.
Когда фра Джованни услышал это, сердце его исполнилось радости и, перегнувшись через низенькую изгородь, он с любовью смотрел на прохожих. И он крикнул во весь голос:
- Слушайте, женщины, бедные, простые и темные, место вам на небесах уготовано выше, чем брату Бонавентуре!
А серафический доктор, гулявший среди лилий, при этих словах улыбнулся.

4. Хлеб на камне

Во исполнение завета святого Франциска, который говорил сынам своим: «Идите от дома к дому и собирайте подаяние», - фра Джованни был тоже однажды послан в некий город. Пройдя через крепостные ворота, он пошел по улицам от дома к дому, прося милостыню именем божьим.
Но люди в этом городе были ещё скупее, чем в Лукке, и ещё черствее, чем в Перудже. Булочники и кожевники, игравшие в кости у дверей своих лавок, прогнали нищего Христова черствыми и безжалостными словами. И даже молодые женщины с новорожденными младенцами на руках, завидев его, отворачивались в сторону. А когда благочестивый монах, находивший в унижении своём радость, улыбался, встречая отказы и оскорбления, жители города говорили:
- Он смеется над нами. Это безумный, а скорее всего – какой-нибудь бездельник или пьяница. Видно, он выпил слишком много вина. Такому, как он, грешно подавать даже корку хлеба.
А благочестивый брат отвечал:
- Вы правы, друзья мои, я не заслужил вашей жалости и не достоин вкушать пищу вместе с вашими псами и вашими свиньями.
Дети, которые в это время выходили из школы, услыхали эти слова и побежали за святым, крича ему вслед:
- Дурачок! Дурачок!
И они принялись кидать в него камнями и грязью.
Тогда фра Джованни удалился из города. Город этот был расположен на склонах холма и окружен оливковыми рощами и виноградниками.
Монах спустился вниз по ложбине и, увидев спелые кисти винограда, обвивавшего ветки молодых вязов, протянул руку и благословил виноградные гроздья. Он благословил также маслины, и тутовые деревья, и хлебные поля. Голод и жажда одолевали его, но голод и жажда стали для него наслаждением.
В конце дороги он увидел лавровую рощу. В обычае нищей братии было ходить молиться в леса; там их окружали бедные звери, на которых охотятся жестокие люди. Вот почему фра Джованни отправился в лес и побрел по берегу прозрачного, певучего ручейка. И на берегу ручья он вдруг увидел плоский камень.
В это мгновение юноша ослепительной красоты, одетый в белое, положил на камень кусок хлеба и скрылся.
Фра Джованни, став на колени, начал молиться. Он сказал:
- До чего же велика милость твоя, господи, если ты посылаешь ангела оставить подаяние нищему твоему! О благословенная нищета! О прекраснейшая и полная богатств нищета!
И он съел хлеб, принесенный ангелом, запив его водой из ручья. После этого он укрепился телом и духом. И невидимая рука начертала на стенах города: «Горе богатым»!

5. Стол под смоковницей

Следуя примеру любимого пастыря своего, святого Франциска, фра Джованни ходил в больницу города Витербо ухаживать за прокаженными. Он давал им пить и омывал их язвы.
И когда они сквернословили, он говорил им: «Вы избранники Иисуса Христа». И среди прокаженных были люди большого смирения; фра Джованни собирал их в отдельном покое и, когда они усаживались вокруг него, чувствовал себя счастливым, как мать, когда ее окружают дети.
Но стены больницы были толстые, свет и воздух проникали туда только сквозь высоко расположенные узкие окна. И прокаженные, которым совсем нечем было дышать, страдали. И фра Джованни увидел, что один из них, по имени Люцид, отличавшийся редкостным терпением, совсем уже ослабел от этого тлетворного воздуха.
Фра Джованни любил Люцида и говорил ему: «Брат мой, тебя зовут Люцид, и на свете нет драгоценного камня, который в глазах божьих был бы чище, чем сердце твоё».
Заметив, что Люцид страдает больше, чем все остальные, от зловонных запахов больницы, он сказал ему однажды:
- Друг мой Люцид, милая овечка господа нашего, в то время как здесь люди дышат смрадом, мы в садах Санта-Мария дельи Анджоли упиваемся благоуханием ракитника. Пойдем со мною в обитель меньших братьев. Там ты увидишь солнце и будешь дышать чистым воздухом, и это облегчит твои страдания.
С этими словами он взял прокаженного под руки, накрыл своим плащом и привел к обители Санта-Мария дельи Анджоли.
Подойдя к воротам, он стал звать брата-привратника; он весело закричал ему:
- Отворяй, отворяй ворота другу, которого я веду к вам. Его зовут Люцид, и его правильно назвали, потому что поистине это жемчужина терпения.
Привратник открыл ворота. Но когда он увидел, рука об руку с фра Джованни, человека с посиневшим, неподвижным лицом, сплошь покрытым чешуйками, он понял, что это прокаженный, и в ужасе побежал предупредить брата-настоятеля. Настоятеля этого звали Андреа; он был родом из Падуи и славился своей благочестивой жизнью. Однако, когда он увидел, что фра Джованни ведет в обитель Санта-Мария дельи Анджоли прокаженного, он возмутился. Он подошел к нему с покрасневшим от гнева лицом и сказал:
- И не думай вводить сюда этого человека. Ты совсем обезумел, если решил подвергать своих братьев опасности заражения.
Фра Джованни ничего не ответил ему и опустил голову. Вся радость исчезла с лица его. И Люцид, увидав, что он загрустил, сказал ему:
- Брат мой, меня огорчает, что вы так печалитесь из-за меня.
Тогда фра Джованни поцеловал прокаженного в щеку.
Потом он сказал настоятелю:
- Отец мой, не разрешите ли вы мне побыть с этим человеком здесь на воздухе и поделиться с ним моим ужином?
Настоятель ответил:
- Поступай как хочешь, потому что ты ставишь себя выше святого послушания.
И, сказав это, он вернулся в обитель.
У ворот монастыря под тенью смоковницы была каменная скамья. На эту скамью фра Джованни поставил миску с едой. И, в то время как они ужинали там с прокаженным, настоятель приказал открыть ворота. Он пришел к ним под смоковницу и сказал:
- Фра Джованни, прости, что я обидел тебя. Я пришел разделить вашу трапезу.

@темы: 9 muses, Франция, философия

Fiolette's

главная