Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: франция (список заголовков)
23:12 

Vincenzo Petrocelli (1823-1896) - I congiurati attendono il Duca di Guisa

Лилии не прядут
00:38 

Joseph-Marius Avy "Le Bal Blanc" 1903

Лилии не прядут

@темы: Франция, art

02:47 

Невеста была в трауре

Лилии не прядут
Посмотрев на днях давно отложенный "Затухающий огонёк", я наткнулась на вечно печальную и безумно притягательную в неповторимой женственности Жанну Моро в очередной роли и поняла, что скучала. Из неотсмотренных фильмов с ней выбрала Трюффо "Невеста была в трауре", своеобразный оммаж Хичкоку.



Люблю фильмы с ней именно в безусловно главной женской роли, когда она не делит передний план ни с кем. Достигается фокус, необходимый для передачи ею зрителю внутреннего напряжения, актерского нерва. Фильм, построенный вокруг неё, не может быть неудачным. Здесь она - безусловная femme fatale, жертва и немезида одновременно, с глубокими по-своему мечтательными глазами, завораживающая своей сокрытой историей, обо рте которой "можно написать целый роман, будь ты писатель", говорит художник, рисующий картину с героини в фильме. Уста сомкнуты, и раскроют загадку только в последний миг — перед неотвратимой смертью.



А она приходит в разных обличиях. Причем минимум двоим кажется невероятно красивой, той самой феей, которую можно ждать всю жизнь. Но героиня Моро — Жюли — уже неспособна к подобным чувствам, движимая местью, она ушла далеко от самой возможности прощения, воскресения ради жизни заново. Ее движения отточены, сама персона, фигура излучают фатализм. Не Эриния - Немезида. Не мщение, но возмездие. Столкнуть? Отравить? Удушить? Зарезать? Застрелить? Прямое физическое насилие "пасть от руки" применяется лишь единожды, к непосредственному убийце мужа Жюли Колер, Дэвида. И даже тогда, хоть зритель эту сцену не видит на экране, воображение рисует безмерно скорбящие глаза Моро — свершилось, кончено, но облегчения не принесло.



Выразительных средств у Трюффо в избытке, метафоры и символы расположены равномерно. Важен и ахроматический цветоряд одежд невесты-вдовы. Почти повсюду - игра их контраста. Сдержанность, цельность, закованность в драпировки строгого плаща, уязвимость и легкость газовой ткани траурного банта присутствуют в одном ансамбле. Белизну прямого платья разбавляют агрессивные зигзаги черного цвета. Шик длинного наряда сменяет костюм в стиле "от Шанель". Интересна уже первая сцена, когда героиня складывает все вещи в чемодан, перемежевывая их между собой. Черный — траур, белый — саван. Просто и очень стильно.



На обручение первой жертвы Жюли приходит в белом вечернем платье, напоминающем подвенечное. Оно перекликается с ее собственной свадьбой.





Модному художнику Фергюсу, который безошибочно определяет ее типаж, она позирует в образе Дианы-охотницы, убивавшей слишком дерзких покусителей, осмеливавшихся просто взирать на неё. Самый известный — Актеон, растерзанный своими псами. И художник сам вручает новой модели реквизит, который послужит орудием преступления. Друг Фергюса (и первой жертвы, Блисса) Кори подмечает и подшучивает, что Диана в мифологии была девственницей. Вполне возможно, таковой является Жюли, которая, по ее собственному признанию, всю жизнь, сколько она себя помнит, ждала взросления, чтобы выйти замуж за Дэвида, застреленного в день их бракосочетания на ступенях церкви. Так жизнь подражает искусству, а Жюли сближается с этой архетипической богиней ещё больше.



Фергюс делает множественные зарисовки Жюли, отводя особое внимание напряженным мускулам, мышцам. Он словно любуется тем, что отнимет в недалеком будущем жизнь. Сам просит перевести прицел ближе к нему.







В день своей смерти художник надевает красный свитер.



В фильме мы не видим похорон Дэвида, но абсолютно черный, закрытый образ Жюли надевает на похороны Фергюса. Нет, она не оплакивает его, ее мотив иной.







Хотя, пожалуй, он был единственным, вызывавшем у нее какую-то симпатию. В какой-то момент ей становится сложно продолжать придерживаться своей игры, и она хочет выйти из неё поскорее, просит ускорить время завершения их совместных, скрыто-интимных сеансов.





И благодаря неожиданному "подарку" ее настигает внезапное озарение, обеспечивающее отчасти финал. После данного эпизода она становится совсем уставшей, старой, теряет часть своего обаяния, будто оно осталось отлито в картине на стене, которая имеет все шансы ее пережить.





Рецензия С. Кудрявцева:

Этот фильм — дань почести «маэстро саспенса» Альфреду Хичкоку и, пожалуй, самое «хичкоковское» произведение французского режиссёра Франсуа Трюффо, совсем не ученическое подражание, а талантливая, блестящая вариация на темы, стилевые особенности и кинематографические открытия признанного англо-американского постановщика. Например, в музыке жанр фантазии или вариации — вполне заслуженный и высокохудожественный пример творческого переложения одним композитором мотивов и мелодий другого. Кстати, и лента Трюффо выстроена как музыкальная пьеса, некое сочинение для виолончели с оркестром. И одна из блистательнейших сцен, разыгранная будто по нотам, происходит во время концерта в театре (между прочим, в этом тоже есть отсылка к Хичкоку, например, к двум версиям его картины «Человек, который слишком много знал»). Вдобавок данный фильм Франсуа Трюффо поставлен по произведению Уильяма Айриша, которого тоже экранизировал Альфред Хичкок («Окно во двор»).
Главная героиня, таинственная женщина Жюли, по очереди расправляющаяся с пятью мужчинами, один из которых мог убить её новоиспечённого мужа во время выхода из церкви после брачной церемонии, одновременно является и жертвой, и преступницей. Сочетание невинности и виновности в одной персоне подчёркнуто уже в названии: «Невеста была в чёрном». А противопоставление белого и чёрного, как разных цветов и различных сторон человеческой натуры, присутствует на всём протяжении действия. В качестве замечательного примера можно привести кадр с белым газовым шарфом бывшей невесты, который долго летает в воздухе над городом после совершения ею очередного убийства на смотровой площадке (здесь, пожалуй, содержится намёк на хичкоковское «Головокружение»).

Нет необходимости детально разбирать: где и как Трюффо вставляет в свою ленту сцены, перекликающиеся с творчеством мастера страха и чёрного юмора. Важнее, что французскому режиссёру удалось передать также и его манеру специфически и в совершенно неожиданных местах подшучивать над предположениями зрителей. Отдельная тема — соотношение этой картины Франсуа Трюффо с его собственными работами, в частности, безусловная рифмовка с другими опытами в криминальном жанре («Стреляйте в пианиста», «Сирена с «Миссисипи», вновь по Айришу, «Скорей бы воскресенье!», в нашем кинопрокате — «Весёленькое воскресенье»).

В то же время Трюффо иронически перефразирует свои излюбленные мотивы и навязчивые идеи, которые были воплощены в более личных произведениях. Допустим, появление Жанны Моро в роли Жюли — явная отсылка к образу Катрин из фильма «Жюль и Джим», где в финале, сидя рядом с Джимом, она направляла машину вниз с разрушенного моста. Героини Франсуа Трюффо, даже такие «роковые», по высшему счёту правы, более того — невинны, потому что в их самых непредсказуемых и вовсе недобродетельных поступках всё равно виноваты мужчины, которые не нашли «мирного исхода» из запутанных ситуаций.




Рецензия с Кинопоиска:

Легенда о непорочной мести
.
(c)

Чтоб быть справедливым возмездие могло, Лишь злом воздавать подобает за зло.

(Фирдоуси Абулькасим)


Несправедливо, что в отзывах к этому фильму французского мэтра неоклассика Франсуа Трюффо, как впрочем, и в аннотации, обескураживающее раскрыты и причина мести таинственной незнакомки, и что ещё хуже роковой день, побудивший её к насилию. Фильм, который буквально соткан на загадке, на тайне, в режиме постоянного ожидания обострившихся и введённых до накала чувств, просто не заслуживал столь раннего и радикального падения завесы. Ведь, Трюффо, на то и идеолог «Новой волны», что строит своё кино не по канонам устоявшегося традиционного мышления, где зритель в течение всего кинофильма выяснял бы, отмстит ли Жули Колер за смерть невинно убитого мужа, всех ли мерзавцев она перебьёт? Нет, он ваяет кино так, чтобы зритель растворялся в его гениальном творении, тонул в океане таинства великой режиссуры, и сам находил вопросы, попутно раскрывая их суть. В режиме своего кинофильма режиссёр полностью даёт насладиться нам этим приёмом, в той хронологии, которую преподносит он сам.

Преданные поклонники кинематографа сразу разглядят в этой ленте беспрекословную дань почести «хичкоковскому детективу», с ярко выраженным жанровым нагнетанием саспенса, виртуозным монтажом, задающим необходимый ритм и будоражащим аккомпанементом, создающим должную атмосферу тревоги и страха при неизменно развивающейся детективной линии. Более того этот фильм поставлен по произведению Уильяма Айриша, неоднократно экранизированного и самим Хичкоком, а упомянутую музыку к фильму написал никто иной как Бернард Херрманн, главный композитор легендарных шедевров «Психо» и «Головокружение». При этом «Невеста была в трауре» — прежде всего авторское кино, по праву принадлежащее французскому гению, наполнившему классический роман присущим ему почерком окрылённого искусством художника.

Стиль Трюффо — это приближение кино к поэзии, по средствам грамотного использования огромного количества метафор и игры на скрытых значениях слов и образов, такая форма волнует гораздо сильнее, лучше передаёт чувства автора и тем самым каждый кадр приобретает здесь особый оттенок. Нужно признать, что и автор литературного оригинала, предоставил режиссёру бескрайний простор для подобного воплощения на экране, ведь образ невесты в трауре, тонко передающий контраст белого платья и чёрного траура, сам по себе многозначен и изыскан, и на долгие десятилетия, вплоть до провокационной вариации Тарантино, станет одним из самых используемых в кино. Весь этот поэтичный мир, выстроенный Трюффо на экране — это наш мир. Наш, обыкновенный, но зло и добро в нём сконцентрированы и противопоставлены друг другу — ярче и резче, чем в реальности, придавая тот самый художественный эффект, в том числе подчеркивающий нахождение в каждом человеке взаимоисключающих черт жертвенности и преступности. И, конечно же, Трюффо, не скрывает от зрителя своего восторженного отношения к главной героине; месть для него лишь повод явить миру истинное божество.

Женщина — центральный образ многих картин Трюффо — Богиня, не только безмерно красива, притягательна и сексуальна, она ещё самоотверженна и без промедления готова принести себя в жертву во имя любви, она не столько конкретная личность, сколько олицетворение святой Софии. Постоянная антитеза режиссёра в отношении борьбы полов и здесь лишний раз отдаёт предпочтение не в сторону сильного мужчины, который безысходно убит случайным выстрелом в день свадьбы, или же если мы говорим о лицах свершивших это — жалких, пошлых, безрассудных и беспомощных, изобретательно сражённых самым светлым существом кинофильма — слабой женщиной. Отнюдь, она не меняет свой образ, просто добро иногда обязано быть жестоко и в этот момент она уже не светлая София, а мистическая Ночь с факелом-кубком, в её облике появляется нечто грозное, в этот момент она безжалостная мессия, призванная вершить правосудие. В глазах её граничит целая буря, казалось противоречащих эмоций, чувств — это и страсть, и ненависть, и боль утраты, и, конечно же, любовь, навсегда оставшаяся с ней лишь в мечтах. Эта роль была словно создана для Жанны Моро, она само воплощение женственности, символ нежности и непорочности. Нет, её нельзя любить обыкновенной, земной любовью, а можно только поклоняться, как в прочем и самому кинофильму.



@темы: movies, Жанна Моро, Франция

22:52 

14 интересных фильмов, посмотренных в 2015 году. Часть 1.

Лилии не прядут
Пишу в порядке просмотра.

Приключения Бобренка / Mèche Blanche, les aventures du petit castor (2008)



Замечательный фильм, снятый французами в канадском заповеднике, о жизни животных. В центре внимания — семья бобров, где есть мама и двое детей. Белый Хохолок, старший сын бобрихи, любознательный малыш, постоянно ввязывается в какие-то приключения, пока однажды его не уносит очень далеко от дома вниз по течению. Теперь он должен вернуться к семье как можно быстрее, ведь не только его, но и маленькую сестру подстерегает опасность.
Фильм снят в жанре сказки, где животные приходят друг к другу на помощь и взаимовыручку. Показывается множество сценок из жизни заповедника — здесь можно также кратко понаблюдать за енотом, семьей медведей, рысью, дикобразом, волками... И, конечно, очень многое дает озвучка неподражаемого Николая Дроздова. Когда добрый дедушка переживательно-наивным, но вкрадчивым голосом с неподражаемыми интонациями рассуждает о сне малыша в незнакомом лесу: "Что же ему снится? ЧУДОВИЩНЫЕ кошмары?.." или об охотнице-выдре: "Она хочет полакомиться БЕЗЗАЩИТНОЙ сестричкой" — это вносит неожиданное веселье в просмотр очень милой картины. Отдельно можно отметить работу дрессировщиков, которые натаскивали животных "для ролей", приманивая диких и тренируя более-менее ручных.

Исчезнувшая



В свое время я посчитала фильм обязательным к просмотру всем парам в возрасте от 18 до 35-40. Фильм — чуть ли не самая злободневная картинка, посвященная пресытившимся мужьям и слишком услужливым женам. Вот только в данном случае умная, образованная жена поняла, что с помощью обожаемого мужа низвела себя до положения неинтересной домохозяйки, потеряв его любовь и уважение; в голове "перемкнуло", и она решила, что все средства хороши, чтобы отомстить, а позднее осознала, что для нее важнее сохранить личное счастье (а мужа она по-своему, но любит). В результате — отличный триллер, и здесь — огромная заслуга режиссёра. Мне кажется, книга должна быть более примитивной, а здесь получилась Выдающаяся история о современных отношениях, о браке, об утрачиваемых ценностях и иллюзиях. Также безжалостно показана роль СМИ, вмешивающихся в дельце, пахнущее скандалом, раздувающих и искажающих факты. Поучительно и незабываемо. Браво.

Хранитель пламени



Достаточно нуарный голливудский фильм 1942 года, в котором неожиданным для меня оказался сюжет: в автокатастрофе погибает достаточно видная фигура, один из фетишей американской нации, "путеводная звезда свободы"; журналисты жаждут новостей, но вдова, отгородившаяся от мира в роскошном особняке, не спешит с ними общаться. Самый ловкий пробирается в поместье и обнаруживает, что в произошедшем есть нечто странное и непростое. Он начинает своё расследование. В результате всё переворачивается с ног на голову и тонет в грозовых раскатах. Хэппи-энда тоже нет.
В картине делается попытка осветить привлекательность честолюбивых идей национал-социализма для американских граждан — и предостеречь их. Спенсер Трейси своего героя-разоблачителя напускной благопристойности отыграл на отлично. Роль Кэтрин Хепберн, к сожалению, совсем не удалась. Зря она настояла, чтобы ее взяли в состав этого фильма.

Дети болота



Очень приятное знакомство с Жаном Бекером в экранизации романа Жоржа Монфоре, к сценарию и адаптации которого приложил руку Себастьян Жапризо ("Бег зайца через поля", "Убийственное лето"). История двух друзей, живущих "по старинке" на болоте, один из которых — веселый, но малость непутёвый толстяк-семьянин Риттон, а второй — добрый, хоть сдержанный и обособленный, волей случая оказавшийся в этих местах, но привязавшийся к Риттону бывший солдат Гаррис. Их простая жизнь, переплетающаяся с судьбами жителей провинциального городка, на фоне почти не тронутых человеком образов девстенной природы — как глоток свежего воздуха, дополнительно облагороженный в доверительных воспоминаниях рассказчика от первого лица, дочери Риттона, которая тогда была совсем маленькой. Фильм удивительно светлый, тёплый и только о положительных качествах, которые есть в людях, показывает их с невероятной любовью. Французское обаяние деревенской жизни тоже на месте. =)

Диалог с моим садовником



Второй фильм Жана Бекера, который я посмотрела под впечатлением от "Детей болота". Такой же поэтичный, проникнутый любовью к людям. Из простых, но западающих в память надолго, тогда как о поразивших иных сюжетах через пару лет и не вспомнишь. Горожанин, художник, рисующий свои картины в стиле современной живописи, когда "ничего не понятно", приезжает в старый дом своих родителей, где по найму садовником устраивается работать его друг детства. И выясняется, что у этих двух людей несмотря на разное социальное положение — искренняя, естественная привязанность, совершенная безыскусность отношений, словно они были знакомы всю жизнь. Чистосердечно садовник высказывает свои взгляды, помогая художнику получше разобраться в сложном для него периоде, дарят же они друг другу искреннюю поддержку и радость общения. В их теплоте купаешься, словно в лучах солнца, словно и тебе передается откровение обретения настоящего товарища.

@темы: America, USA, Europe, Франция, movies, culture, art

20:16 

"Имена стран: имя". Мечты об Италии.

Лилии не прядут
Если б мое здоровье окрепло и родители мне позволили не поселиться в Бальбеке, а, только чтобы ознакомиться с нормандской и бретонской природой и архитектурой, поехать туда отбывающим в час двадцать две поездом, в который я много раз мысленно садился, то я бы заезжал в самые красивые города; напрасно, однако, я сравнивал их: если нельзя сделать выбор между человеческими личностями, никак одна другую не заменяющими, то можно ли сделать выбор между Байе, величественным в своей драгоценной бледно-красной короне, на самом высоком зубце которой горело золото второго слога в названии города; Витрэ, в имени которого закрытый звук э вычерчивал на старинном витраже ромбы черного дерева; уютным Ламбалем, белизна которого — это переход от желтизны яичной скорлупы к жемчужно-серому цвету; Кутансом, этим нормандским собором, который увенчивает башней из сливочного масла скопление жирных светло-желтых согласных в конце его имени; Ланьоном с такой глубокой провинциальной его тишиной, когда слышно даже, как жужжит муха, летящая за дилижансом; Костамбером и Понторсоном, смешными и наивными, этими белыми перьями и желтыми клювами, раскиданными по дороге и поэтичному приречью; Бенодэ, название которого чуть держится на якоре, так что кажется, будто река сейчас унесет его в гущину своих водорослей; Понт-Авеном, этим бело-розовым колыханием крыла на летней шляпе, отражающимся в зеленоватой воде канала, и прочнее других стоящим Кемперлэ, который уже в средние века обеспечивался струившимися вокруг него ручьями и выжемчуживался ими в картину в серых тонах вроде того узора, что сквозь паутину наносят на витраж солнечные лучи, превратившиеся в притупленные иглы из потемневшего серебра?



Образы эти еще вот почему были неверны: в силу необходимости они были очень упрощены; то, к чему стремилось мое воображение и что мои чувства неполно и неохотно воспринимали из окружающего мира, я, конечно, укрывал под защитой имен; так как я зарядил имена своими мечтами, то имена, конечно, притягивали теперь мои желания; но имена не слишком емки; мне удавалось втиснуть в них от силы две-три главнейшие «достопримечательности» города, и там они жались одна к другой; в имени «Бальбек», словно в увеличительном стеклышке, вставленном в ручку для пера, — такие ручки продаются на пляжах, — я различал волны, выраставшие вокруг церкви персидского стиля. Быть может, эти образы действовали на меня так сильно именно своею упрощенностью. Когда мой отец решил, что в этом году пасхальные каникулы мы проведем во Флоренции и в Венеции, то, не найдя в имени «Флоренция» частей, из которых обычно составляются города, я вынужден был создать некий баснословный город путем оплодотворения весенними ароматами того, что мне представлялось сущностью гения Джотто. Поскольку мы не властны растягивать имя не только в пространстве, но и во времени, то, подобно иным картинам Джотто, изображающим два разных момента в жизни одного и того же лица: тут он лежит в постели, а там садится на коня, я мог разделить имя «Флоренция», самое большее, надвое. В одном отделении я рассматривал под архитектурным навесом фреску, частично прикрытую завесой утреннего солнца, пыльной, косой и подвижной; в другом отделении (ведь я думал об именах не как о недостижимом идеале, но как о вещественной среде, где я буду находиться, — вот почему жизнь еще не прожитая, жизнь нетронутая и чистая, которую я помещал в имена, придавала самым земным утехам, самым простым сценам очарование примитива) я быстрым шагом — чтобы как можно скорее приняться за завтрак с фруктами и вином кьянти — переходил Понте Веккьо, погребенный под жонкилями, нарциссами и анемонами. Вот что (хоть я и находился в Париже) виделось мне, а вовсе не то, что было вокруг меня. Даже с чисто реалистической точки зрения, страны, о которых мы мечтаем, занимают в каждый данный момент гораздо больше места в нашей настоящей жизни, чем страны, где мы действительно находимся. Если б я внимательнее отнесся к тому, что происходило в моем сознании, когда я говорил: «поехать во Флоренцию, в Парму, в Пизу, в Венецию», то, конечно, убедился бы, что видится мне совсем не город, а нечто, столь же непохожее на все, что мне до сих пор было известно, и столь же очаровательное, как ни на что не похоже и очаровательно было бы для людей, вся жизнь которых протекала бы в зимних сумерках, неслыханное чудо: весеннее утро. Эти вымышленные, устойчивые, всегда одинаковые образы, наполняя мои ночи и дни, отличали эту пору моей жизни от предшествующих (которые легко мог бы с нею смешать взгляд наблюдателя, видящего только поверхность предметов, иначе говоря — ровным счетом ничего не видящего): так в опере какой-нибудь мотив вводит нечто совершенно новое, чего мы не могли бы ожидать, если б только прочли либретто, и еще меньше — если б, не войдя в театр, считали, сколько еще осталось до конца спектакля. Но даже и по длине дни нашей жизни не одинаковы. Чтобы пробежать день, нервные натуры, вроде меня, включают, как в автомобилях, разные «скорости». Бывают дни гористые, трудные: взбираются по ним бесконечно долго, а бывают дни покатые: с них летишь стремглав, посвистывая. Целый месяц я, точно повторяя мелодию, жадно тянулся к образам Флоренции, Венеции и Пизы, и эта тяга к ним заключала в себе нечто глубоко человечное, словно то была любовь, любовь к некоей личности, — я твердо верил, что они являют собой реальность, живущую своею, независимой от меня жизнью, и они поддерживали во мне пленительную надежду, какую мог питать христианин первых веков перед тем, как войти в рай. Вот почему меня нисколько не смущало противоречие между стремлением увидеть и осязать созданное в мечтах и тем обстоятельством, что мои органы чувств никогда этих созданий, тем более для них притягательных, что эти образы отличались от всего, им известного, непосредственно не воспринимали, — напротив, именно это противоречие напоминало мне о подлинности образов, стократ усиливало во мне желание увидеть города, потому что оно как бы обещало, что мое желание будет исполнено. И хотя моя восторженность вызывалась жаждой наслаждений эстетических, путеводители занимали меня больше, чем художественные издания, а еще больше, чем путеводители, — расписания поездов. Особенно меня волновала мысль, что хотя Флоренцию, которую я видел в своем воображении близкой, но недоступной, отделяет от меня во мне самом пространство необозримое, я все же могу до нее добраться, сделав крюк, пустившись в объезд, если изберу «земной путь». Когда я твердил себе и тем придавал особую ценность ожидавшему меня зрелищу, что Венеция — это «школа Джорджоне, город Тициана, богатейший музей средневековой архитектуры жилых домов», то, разумеется, я был счастлив. И все же я был еще счастливее, когда, — выйдя пройтись, идя быстрым шагом из-за холода, потому что после нескольких дней преждевременной весны опять вернулась зима (такую погоду мы заставали обычно в Комбре на Страстной неделе), и глядя, как каштаны на бульварах, погруженные, словно в воду, в ледяной и жидкий воздух, но не унывавшие, эти точные, уже разряженные гости, начинают вычерчивать и чеканить на своих промерзших стволах неудержимую зелень, неуклонному росту которой препятствовала, хотя и не в силах была приостановить его, мертвящая сила холода, — я думал о том, что Понте Веккьо210 уже весь в гиацинтах и анемонах и что весеннее солнце покрывает волны Канале Гранде такой темной лазурью и такими редкостными изумрудами, что, разбиваясь под картинами Тициана, они могли бы соперничать с ними в яркости колорита. Я не в силах был сдержать свой восторг, когда отец, все поглядывая на барометр и жалуясь на холод, начинал выбирать самые удобные поезда и когда я понял, что если проникнуть после завтрака в угольно-черную лабораторию, в волшебную комнату, все вокруг нее изменяющую, то на другой день можно проснуться в городе из мрамора и золота, «отделанной яшмой и вымощенной изумрудами». Таким образом Венеция и Город лилий — это были не только картины, которые при желании можно вызвать в своем воображении, — они находились на известном расстоянии от Парижа, которое надо непременно преодолеть, если хочешь увидеть их, находились именно там, а не где-нибудь еще, словом, они были вполне реальны. И они стали для меня еще более реальными, когда отец, сказав: «Итак, вы могли бы побыть в Венеции с двадцатого по двадцать девятое апреля, а на первый день Пасхи утром приехали бы во Флоренцию», извлек их обоих не только из умозрительного Пространства, но и из воображаемого Времени, куда мы укладываем не одно, а сразу несколько наших путешествий, не особенно огорчаясь тем, что это лишь возможные путешествия, но не больше, — того Времени, которое так легко возобновляется, что если провести его в одном городе, то после можно провести и в другом, — и пожертвовал им несколько точно указанных дней, удостоверяющих подлинность предметов, которым они посвящаются, ибо это единственные дни: отслужив, они сходят на нет, они не возвращаются, нельзя прожить их здесь после того, как ты прожил их там; я почувствовал, что по направлению к неделе, начинавшейся с того понедельника, когда прачка должна была принести мне белый жилет, который я залил чернилами, движутся, чтобы погрузиться в нее при выходе из идеального времени, где они еще не существовали, два Царственных града, купола и башни которых я научусь вписывать способом самой волнующей из всех геометрий в плоскость моей жизни. Но я все еще был на пути к вершине моего ликования; я вознесся на нее в конце концов (меня осенило, что на следующей неделе, накануне Пасхи, в Венеции по улицам, полным плеска воды, по улицам, на которые падает багровый отсвет фресок Джорджоне, не будут прохаживаться люди, каких я себе, вопреки многократным разубеждениям, упорно продолжал рисовать; «величественные и грозные, как море, с оружием, отливающим бронзой в складках кроваво-красных плащей», а что, возможно, я сам окажусь тем человечком в котелке, какого фотограф запечатлел на большой фотографии стоящим перед Святым Марком), когда отец сказал мне: «На Канале Гранде, наверно, еще холодно, — положи-ка на всякий случай в чемодан зимнее пальто и теплый костюм». Эти слова привели меня прямо-таки в экстаз; до сих пор это казалось мне невозможным, а теперь я почувствовал, что действительно оказываюсь среди «аметистовых скал, похожих на рифы в Индийском океане»; ценою наивысшего, непосильного для меня напряжения мускулов сбросив с себя, как ненужную скорлупу, воздух моей комнаты, я заменил его равным количеством воздуха венецианского, этой морской атмосферы, невыразимой, особенной, как атмосфера мечтаний, которые мое воображение вложило в имя «Венеция», и тут я почувствовал, что странным образом обесплотневаюсь; к этому ощущению тотчас же прибавилось то неопределенное ощущение тошноты, какое у нас обычно появляется вместе с острой болью в горле: меня пришлось уложить в постель, и горячка оказалась настолько упорной, что, по мнению доктора, мне сейчас нечего было и думать о поездке во Флоренцию и в Венецию, и даже когда я поправлюсь окончательно, то мне еще целый год нельзя будет предпринимать какое бы то ни было путешествие и я должен буду избегать каких бы то ни было волнений.

@темы: 9 muses, Пруст, Франция

20:01 

Из "Имена стран: имя".

Лилии не прядут
И вот, когда небо было подозрительным, я с самого утра беспрестанно поглядывал на него и принимал в соображение все приметы. Если я видел, что дама, жившая напротив нас, надевала у окна шляпу, я говорил себе: «Она собирается уходить; значит, сегодня погода такая, что выходить можно; почему бы тогда и Жильберте не выйти?» Небо между тем хмурилось; мама говорила, что может еще расчиститься, что для этого достаточно выглянуть солнечному лучу, но что, вернее всего, пойдет дождь, а какой же смысл идти в дождь на Елисейские поля? Словом, после завтрака мой тревожный взгляд не оставлял облачного, ненадежного неба. Небо по-прежнему было пасмурным. Балкон продолжал оставаться серым. Внезапно угрюмые его плиты не то чтобы становились не такими тусклыми, но они как бы силились быть не такими тусклыми, я замечал на них робкое скольжение луча, стремившегося высвободить содержавшийся в них свет. Еще один миг — балкон становился бледным, прозрачным как утренняя вода, мириады отражений железной его решетки играли на нем. Порыв ветра сметал их, камень снова темнел, но отражения возвращались, словно их приручили; камень опять начинал незаметно белеть, а затем crescendo, как в музыке, когда одна какая-нибудь нота, стремительно пробежав промежуточные ступени, в конце увертюры достигает вершины fortissimo, у меня на глазах заливался устойчивым, незыблемым золотом ясных дней, на котором резная тень ажурной решетки выделялась своей чернотой, напоминая причудливой формы растение, поражая тонкостью во всех деталях рисунка, словно обличавшей некую вложенную в него мысль и удовлетворенность художника, поражая необыкновенной своей четкостью, бархатистостью, чувствовавшейся в спокойствии этого темного, блаженного пласта, так что казалось, будто это широкое, густолиственное отражение, нежившееся на волнах позлащенного солнцем озера, в самом деле сознает, что оно — залог покоя и счастья.



(c) Криста Киффер

@темы: Франция, Пруст, 9 muses

20:37 

"По направлению к Свану". Тансонвиль.

Лилии не прядут
В аллеях не было слышно ничьих шагов. Рассекая высоту какого-то неведомого дерева, невидимая птица, чтобы убить время, проверяла с помощью протяжной ноты окружавшую ее пустынность, но получала от нее столь дружный отклик, получала столь решительный отпор затишья и покоя, что можно было подумать, будто птица, стремившаяся, чтобы это мгновенье как можно скорей прошло, остановила его навсегда. Солнечный свет, падавший с неподвижного небосвода, был до того беспощаден, что хотелось исчезнуть из его поля зрения; даже стоячая вода в пруду, чей сон беспрестанно нарушали мошки, - вода, грезившая, по всей вероятности, о каком-нибудь сказочном Мальстреме, - и та усиливала тревогу, которую вызвал во мне пробковый поплавок: я думал, что вот сейчас его понесет с бешеной скоростью по безмолвным просторам неба, отражавшегося в пруду; казалось, стоявший почти вертикально поплавок сию секунду погрузится в воду, и я уже спрашивал себя: может быть, отрешившись от желания и от страха познакомиться с мадмуазель Сван, я должен сообщить ей, что рыба клюет, но мне пришлось бегом догонять звавших меня отца и деда, которых удивляло, что я не пошел за ними по ведущей в поля тропинке, куда они уже свернули. Над тропинкой роился запах боярышника. Изгородь напоминала ряд часовен, погребенных под снопами цветов, наваленными на престолы; у престолов, на земле, солнечные лучи, как бы пройдя сквозь витражи, вычерчивали световые квадратики; от часовен исходило елейное, одного и того же состава благоухание, словно я стоял перед алтарем во имя Пречистой Девы, а цветы, такие же нарядные, как там, с рассеянным видом держали по яркому букетику тычинок, похожих на тонкие, лучистые стрелки "пламенеющей" готики, что прорезают в церквах ограду амвона или средники оконных рам, но только здесь они цвели телесной белизной цветков земляники. Какими наивными и деревенскими покажутся в сравнении с ними цветы шиповника, которые несколько недель спустя оденутся в розовые блузки из гладкого шелка, распахивающиеся от дуновенья ветерка, и тоже станут подниматься на солнце по этой же заглохшей тропе!
Однако я напрасно останавливался перед боярышником, чтобы вобрать в себя этот незримый, особенный запах, чтобы попытаться осмыслить его, - хотя моя мысль не знала, что с ним делать, - чтобы утратить его, чтобы вновь обрести, чтобы слиться с тем ритмом, что там и сям разбрасывал цветы боярышника с юношеской легкостью, через неожиданные промежутки, как неожиданны бывают иные музыкальные интервалы, - цветы с неиссякаемою щедростью, неустанно одаряли меня своим очарованием, но не давали мне углубиться в него, подобно мелодиям, которые проигрываешь сто раз подряд, так и не приблизившись к постижению их тайны. Я отходил от них - и снова со свежими силами начинал наступление. Я отыскивал глазами за изгородью, на крутой горе, за которой начинались поля, всеми забытые маки, из-за своей лени отставшие от других васильки, чьи цветы местами украшали склоны горы, напоминая бордюр ковра, где лишь слегка намечен деревенский мотив, который восторжествует уже на самом панно; еще редкие, разбросанные, подобно стоящим на отшибе домам, которые, однако, уже возвещают приближение города, они возвещали мне бескрайний простор, где колышутся хлеба, где барашками курчавятся облака, а при взгляде на одинокий мак, водрузившийся на своей мачте трепещущий на ветру, над черным, маслянистым бакеном, красный вымпел, у меня учащенно билось сердце, как у путешественника, замечающего в низине первую потерпевшую крушение лодку, которую чинит конопатчик, и, ничего еще больше не видя, восклицающего: "Море!"

@музыка: Ludwig van Beethoven. Symphony No.7 in A major, Op.92: II. Allegretto.

@темы: 9 muses, Франция

01:40 

Желтоглазые крокодилы

Лилии не прядут


Осторожно! Спойлеры!

Не секрет, что я люблю Эммануэль Беар, особенно ее раннее творчество. Не секрет, что считаю ее последние роли слабыми и малоинтересными. Как-то просматривая ее фильмографию на Кинопоиске, отметила для себя на будущее Les yeux jaunes des crocodiles, чей синопсис показался мне интересным. И вот он вышел наконец у нас. Фильм, от которого я не ждала ничего особенного, внезапно выявился многослойным и неоднозначным. Начало не сулило интереса, я даже испугалась, что поставлю этой французской драме 5/10, но за два часа персонажи раскрылись настолько полно, что я, не читав роман Катрин Панколь, поняла - это очень и очень добротная экранизация современного бестселлера. Действительность передана правдиво. Минуты проходят, словно я листаю одну за другой страницы книги.

В центре - история одной семьи. Каждого хочется описать отдельно.

Жозефина (Джо), младшая сестра. 40-летняя женщина, от которой уходит муж. Джо не назвать красивой, и уж тем более - следящей за собой. Тощая фигура, сгорбившаяся осанка, вечно спешащая походка, нелепые наряды. Посвятив себя науке, она работает в университете, она - профессор-медиевист, чей конек - торговое сословие Франции 12 века. Это - страсть всей ее жизни, которой Джо отдается полностью, невзирая на насмешки матери и сестры, но денег она не приносит. Трагедия Джо - в ранней смерти отца, который единственный любил ее. Старшая пятнадцатилетняя дочь открыто не любит мать, в отличие от отца, и выказывает ей при удобном случае свое всяческое презрение, что та не способна вызвать уважения к себе и терпеливо сносит все насмешки и подшучивания, равно как разрешает пользоваться своей добротой. Младшая дочь лет восьми любит мать открыто, но так же равно любит и своего отца. Очередным ударом для Джо становится известие банкира, что ее муж перед отъездом в Южную Африку подделал ее подпись в качестве поручителя и взял большой кредит на 40 тысяч евро - разводить крокодилов на ферме для китайской мануфактуры. Ей приходится прикладывать еще больше усилий, чтобы поддерживать семейный бюджет на плаву.

Ирис, старшая сестра. "Успешная" не работающая 44-летняя женщина при богатом муже, которая ведет светскую жизнь, уделяет слишком много внимания тому, чтобы обращать на себя внимание. В свое время она удачно вышла замуж за адвоката, специализировавшегося на защите авторских прав. Но ее постоянно грызет червячок сомнений - а годится ли она на что-либо настоящее? Вроде все в ее жизни идеально, но эта жизнь пуста. В отличие от лучшей подруги Джо, действительно поддерживающей ту в трудной ситуации, ее "лучшая" подруга не пропускает случая задеть Ирис, между ними нет здоровой дружбы, а лишь зависть и подначивание со стороны менее богатой товарки. Она же посеяла в голове Ирис сомнение, упавшее на подготовленную почву - а верен ли ей супруг? Ведь его компаньонка - умная и интересная, образованная женщина. Наверное, это именно тот случай, когда женщине приходит в голову удержать мужчину как цель жизни от скуки, вот и Ирис приходит к сосредоточенности, поглощенности целью, чтобы муж "взглянул иными глазами" на нее, увидел в ней нечто новое, от безделья, нереализованности себя самой, ее попытки и рискованная игра направлены именно на привлечение внимания к себе, когда ей больше ничего не остается.

Стоило бы Ирис найти настоящее дело, вовлекающее ее талант, проблема отпала бы сама собой. Но печально то, что она сама знает и признает: как творческий человек она бездарь, не способный написать и четырех строчек. У нее есть парочка скелетов в шкафу, главный из которых относится еще к студенческим годам, когда девушка училась в Америке в институте кинематографии. Её группа подготовила сценарий для выпускного фильма, а Ирис после выкрала его и отправила в Голливуд под своим именем. Позже одна из студенток-сценаристок узнала свою работу, направила гневное послание маститым киноделам на Фабрику Грез, те же обратились к адвокату. Конфликт был улажен благодаря усилиям последнего, влюбившегося в Ирис, но от нее все американские друзья отвернулись, в том числе ее парень. Позже он стал известным талантливым режиссером. Именно с журнальной статьи о его новом фильме о любви начинается желание Ирис доказать и себе, и мужу, и ему, что она всё же писатель. Она согласна рисковать, не играя честно, лишь бы выкручиваться из ситуаций, когда легко раздавать громкие обещания, но нет способностей их выполнять. Ирис всегда была любимицей матери, красавицей со светлыми волосами и большими глазами. Когда-то этого было достаточно. Сейчас, окруженная завистницами, фальшивыми друзьями, ждущими, когда она оступится, она идет ва-банк, объявляя на званом ужине, что пишет книгу. В качестве темы романа она берет первое, что приходит в голову - 12 век, тему, на которой специализируется ее сестра. В этот раз она загоняет себя в такой "светский" угол, что идти на попятный для нее просто немыслимо. Она отчаянно хочет, чтобы ею гордились - муж, родные, университетская любовь, с которым она потерпела свою болезненную неудачу, не осознавая, что это - яркое подспудное желание ее собственного тщеславия.

Муж Ирис, Филипп - предприниматель, занятый человек, ведущий собственный бизнес. Он просиживает на работе круглый день, но ему очень не хватает теплоты семейного уюта, и он всё больше осознает, что хотел бы больше времени проводить с собственным сыном, видеть, как тот растет. К сожалению, его жена совершенно не интересуется происходящим в жизни мальчика - ни школой, ни спортивной секцией. Да и от нее самой он не чувствует настоящей любви, которая бы согревала его, наигранность ее чувств огорчает его. С каждым днем он чувствует все больше поддельность их идиллии. На фоне разрыва Джо с мужем и матерью он предлагает ей дополнительный заработок - переводить контракты для своей фирмы. Его компаньонка (жена издателя, заинтересовавшегося заявлением Ирис) с его подачи дает ей переводить на французский недавно вышедшую биографию Одри Хепберн. В целом это мягкий и сострадательный человек, который никак не может пробиться, достучаться до самых близких членов собственной семьи, но у которого появился шанс получше узнать сестру жены, и чем дальше, тем больше он восхищается ею.

Мать Ирис и Джо - красивая в свое время женщина с дурным характером, именно она избаловала Ирис и сделала из Джо забитую неуверенную неудачницу. От былой красоты ничего не осталось, и она, высохшая преждевременно, почти старуха, изводит своего мужа, богача Марселя, который тайком крутит роман с секретаршей, но не может открыто уйти и развестись с женой, так как та держит половину акций его фирмы.

Старшая дочь Джо - образец неправильного воспитания, когда ей потакал непутевый отец, завышая самооценку девочки с хорошими внешними данными. Да и Ирис всегда была перед ее глазами куда более желанным образцом для подражания. Выпрашивание денег и подарков у богатых бабушки и тети, манипулирование родственниками являются привычным образом жизни. Девочка уже освоила стервозную манеру поведения и периодически шокирует мать высказываниями вроде "любви не существует и никто никого не любит по-настоящему".

===========================================

Итак, сестры заключают соглашение. Джо пишет роман для Ирис, Ирис же отдает ей в обмен на имя все деньги от продаж, а гонорар велик - 30 тысяч евро. В итоге книга получается очень удачной, научная эрудиция Джо и эмоциональные переживания во время написания романа в связи с новой любовью, вошедшей в ее жизнь (роль Кима Гутьерреса), обеспечивают ошеломительный успех изданию и экземпляры разлетаются по стране огромным тиражом. Ирис в центре внимания медиа. Но Филипп догадывается, что книгу написала вовсе не жена, а ее сестра. Он принимает волевое решение уехать в Лондон, забрав с собой сына, перейти на новый образ жизни, оставив всепоглощающий бизнес. Тем более что Ирис пустилась во все тяжкие, опьяненная похвалами и незаслуженной славой - интервью, презентации, даже эпатаж. Марсель находит способ обмануть свою жену через подставное лицо, у нее остается лишь ничего не решающие 15% акций, которые она уступает ему при разводе, дабы сохранить квартиру и скромные отчисления. Муж Джо, сбежавший с молодой маникюршей, прогорел, закупив стерильную партию крокодилов в Таиланде, и, напившись, практически что покончил самоубийством - залез в их пруд. Джо не хочет помогать Ирис писать продолжение романа от ее имени, а ее старшая дочь, узнав, кто на самом деле является автором бестселлера, идет на ТВ с сенсацией-разоблачением истинного писателя и творца шедевра. Возвратившись домой, следует примирение с матерью и вопрос, когда Джо напишет свою следующую книгу - теперь сестра ей не мешает. Хэппи-энд?

Вот только не всё так однозначно. В конце фильма Ирис практически что уничтожена, и остается надеяться, что она не опустится до состояния алкоголички или еще хуже - покончит в состоянии аффекта с собой. Джо вроде как научилась давать отпор и уважать себя, только это написание книги, вернув уверенность, в итоге разрушило ее более-менее теплые дружеские отношения с сестрой, настаивавшей, что Джо должна сделать для нее продолжение, мол, это были ее идея, ее связи, ее издатель, ее пиар. Дочь Джо, с которой Ирис была добра и баловала дорогими подарками, в конце по сути предает свою тетю ради денег за авторские права (отец погиб, нам надо жить дальше, и жить красиво, а Ирис и бабушка потерпели фиаско в браках), а не ради восстановления справедливости и заботы о матери, хоть здесь играет роль ее вынашиваемая обида на родственников из-за неуважительного обращения с Джо. Поэтому возникают беспокойные ощущения от финальной сцены, когда они обнимаются, и Джо кажется, что они, такие разные, наконец нашли общий язык, и всё будет хорошо... Жизнь - непростая штука, а у женщин так вообще всё сложнее пропускается эмоционально через себя, чем у мужчин, но режиссеру удалось максимально приблизить нас, зрителей, ко всему вышеизложенному, и я могу сказать: "Верю!"

7/10.

@темы: movies, Франция, Эммануэль Беар

00:20 

Французские художники

Лилии не прядут


Adolphe-Alexandre Lesrel, The Lily is Dead 1873



Alexandre Séon, La Pensée



Alfred Agache, Énigme 1888



Auguste Toulmouche, Dolce Farniente 1877



Félix-Joseph Barrias, A Gaul and his Daughter Imprisoned in Rome



Gabriel de Cool, The Muse 1895



Gaston Bussière, The Ring of the Nibelung



Gustave Moreau (1826-1898), Oreste et les Erinyes

+8

@темы: art, Франция

01:06 

Gaston Bussiere (French, 1862-1929) - Ex acumine lux (gravure)

Лилии не прядут

@темы: Франция, art

01:03 

Auguste Leveque (French, 1864-1921)

Лилии не прядут


Allegory of the Arts



La Musique Sacreé

@темы: Франция, art

18:40 

Emilie Simon - Des Larmes

Лилии не прядут
Последний альбом моей обожаемой француженки, несомненно, засчитан удачным.

(x2)
Amoureuse
Et malheureuse

Les larmes comme des perles
Un écrin de nos chagrins
Suspendues à nos lèvres
Des larmes
Pour dire reviens
Les larmes du nouveau né
Les larmes du bientôt mort
Des fleurs abandonnés
Qui pleurent déjà
De vivre encore

Pleurer le déluge
Sans arche et sans Noé
Sans plage et sans bouée
Pleurer pleurer le déluge
Sans arche et sans Noé
Sans plage et sans bouée
Pleurer

(x2)
Amoureuse
Et malheureuse

Les larmes comme des perles
Un écrin de nos émois
Suspendues à nos lèvres
Et toi
Oh et toi tu les retiens
Au creux de nos nuits blanches
De tes yeux dans les miens
De tes mains sur mes hanches
Mes larmes

Pleurer le déluge
Sans arche et sans Noé
Sans plage et sans bouée
Pleurer pleurer le déluge
Sans arche et sans Noé
Sans plage et sans bouée
Pleurer

(x2)
Amoureuse
Et malheureuse

@темы: chansons, lyrics, paroles, Франция, музыка

22:30 

Gustave Surand (French, 1860-1937), Orpheus Charming the Animals

Лилии не прядут
22:26 

Pierre Amédée Marcel-Béronneau (French, 1869-1937), Orpheus

Лилии не прядут
22:21 

Sophie Anderson (French, 1823 - 1903), A New Friend

Лилии не прядут

@темы: art, girls, Франция

22:01 

Офелия - подборка №2

Лилии не прядут


Carl Friedrich Wilhelm Trautschold (German, 1815-1877), Ophelia, 1867



Georges Clairin (French, 1843-1919), Ophelia in the Thistles



Joseph Severn (British, 1793-1879), Ophelia, 1860



Paul Albert Steck (French, –1924), Ophelia Drowning, 1895



Thomas Francis Dicksee (British, 1819-1895), Ophelia, 1864



William Gale (British, 1823-1909), Ophelia

@темы: Europe, Ophelia, Shakespeare, art, Офелия, Франция

18:17 

10 Pictures of the Day

Лилии не прядут


Benes Knupfer (Czech, 1848-1910), Wellenspiel (The Kiss of the Waves)



Edmund Blair Leighton (British, 1853-1922), The Shadow



Edward Henry Corbould (British, 1815-1905), Saul And The Witch of Endor, 1860



Edward Henry Сorbould (British, 1815-1905), Scene from Goethe's Faust, 1852



Frank Craig (British, 1874-1918), Goblin Market, 1911



Hanna (nee Hirsch) Pauli (Swedish, 1864-1940), Princess with a spindle, 1896



Jennie Harbour (1893-1959), Little Mermaid



John S Clifton (British, fl1852-1869), Love



Sir Joseph Noel Paton (Scottish, 1821-1900), Dante Meditating the Episode of Francesca da Rimina and Paolo Malatesta



Sir Joseph Noel Paton (Scottish, 1821-1900), A Fairy in Flight

@темы: Europe, art, culture, Франция

23:58 

769.

Лилии не прядут
17:46 

О концерте Mozart l'Opera Rock в Киеве 12.02.2013. Часть 2.

Лилии не прядут
О втором акте.

Конечно же, второй акт открывала Place, je passe. Торжество композитора, который делает решительный шаг, освобождается от оков при дворе и обретает признание. Здесь были все коронные позы, воздушные поцелуи, умильные взгляды любимца публики - Моцарта. Мне особенно нравятся песни, где Микеланджело проявляет свой артистизм. Он может смеяться, ребячиться... да он и есть в чем-то ребенок. :) Отличное попадание в роль Амадея - своевольного, любвеобильного, в чем-то капризного и невинного. Мне очень понравилось здесь, как всё сошлось - Микеле-Моцарт, оркестр и хор. Отлично открыла, ничуть не хуже Penser l'Impossible первого акта. После этого Диан спела Si je defaille, она вышла на сцену в золотом коротком платье, избавившись от своего пышного черного наряда. Смотрелась, как и положено для песни, аппетитно и чувственно. Затем свой мужской вариант о хищнике ей спел Микеле в Carnivore, которая тоже, как и Quand le rideau tombe, одна из песен, пришедших в мюзикл позднее. Рок-секция была на высоте, и Микеле под конец эффектно спрыгнул вниз с лесенки и исчез...



...освобождая место своему архиврагу Сальери-Флорану Моту, появления которого ждали все без исключения. :) У Фло во втором акте - самые яркие песни, в том числе Le bien qui fait mal, с которой он и открыл свое выступление.



Пел, на мой взгляд, чуть хуже, чем в записи, но может, меня хор здесь смутил. Безумие, опьяненный собственной ненавистью, и боящийся собственного помешательства, как видно, изображал очень хорошо. Как и все, в конце поприветствовал зал.

Сцену он уступил всем троим девушкам - Диан, Мелиссе и Маэве, которые спели еще одну песню из обновленной версии мюзикла - Bonheur de malheur. Маэва была в черном кружевном платье до колен, по фасону напоминающем платье Диан, а Мелисса была в облегающих кожаных лосинах и корсете-пиджаке. Girls rocked, особенно на припеве:

J'ai peur
D'user mon sourire
À courir ce bonheur de malheur
Si peur
D'user mes soupirs
À simuler l'amour quand meurt le meilleur
J'ai peur d'épouser le pire
De tout travestir
Alors je mens
Sacrément
En sacrifiant mes sentiments

После этого была l'Assasymphonie, которую многие считают по праву самой лучшей песней мюзикла. Во всяком случае, с нее проще всего подсесть. :) С оркестром это было великолепно. Скрипки почти осязаемо и видимо разрывали сцену и людей на ней. Для меня это была самая эмоционально обыгранная песня вечера. Эх, сыграть бы Фло в фильме-мюзикле Сальери, с такой-то богатой на выражения лица мимикой...



После этого, не давая опомниться, Микеле вышел и прекрасно спел Je dance avec les dieux, которая для меня стала открытием - я любила ее и в записи, но только здесь я поняла, насколько она замечательная. Я уже говорила, что особенно люблю Микеле именно в таких, легких, свободных песнях - здесь он полностью отдается, в своей стихии. После него Флоран-Сальери исполнил ситуацию проигравшего победителя Victime de ma victoire - в зале градус настроения после ряда волшебных песен достиг высочайшего уровня, тем более что на сцену с ним вышли Солаль, Диан, Мелисса и Маэва. Это был настоящий праздник. Хорошее настроение артистов было огромным и явно чувствовалось. Ну а завершением этой сказки стала Vivre a en crever - песня о том, что жить надо, не стесняясь, брать от нее все, творить до изнурения, ничего не делая вполсилы... было очень приятно смотреть, как Микеле и Флоран улыбаются друг другу, это был настоящий подъем, вознесение, не просто приподнятость. А потом вся труппа вместе вышла, мы встали, хлопали, развернули распечатки с благодарностью, пока они пели C'est bientot la fin и после на бис - Le Bien Qui Fait Mal и Tatoue-Moi. Мелисса всё снимала зал на свой смартфон в кавайном фиолетовом чехле. )) И, разумеется, значительные аплодисменты полноправно достались музыкантам, оркестру и хористам. Спасибо за праздник!!!

Ну и бонусом - миленькая труппа "Моцарта" в молодежной утренней программе "Подъем!" на украинском ТВ. Микеле забавно объясняет ведущим, как в мюзикле получается соединение классики и рока, а Моцарт - первая рок-звезда мира музыки. Солаль держит микрофон переводчику как истинный джентльмен. Ну и просто душевное интервью, которое понятно на 100%. :)


@темы: YouTube, music, Франция, Mozart

16:46 

О концерте Mozart l'Opera Rock в Киеве 12.02.2013. Часть 1.

Лилии не прядут
Спасибо всем, кто разделил со мной этот концерт. :) Сразу скажу, что эмоционально это было на высочайшем уровне и просто бесподобно, но в отзыве постараюсь сделать обзор скорее объективный и детальный. :) Солаля это не касается )))

О публике.

Вначале было боязно, что зал будет заполнен не полностью, да и ходили слухи, что на первом концерте 11 декабря людей было немного, и потому тех, кто сидел подальше, приглашали без проблем пересаживаться на незаполненные места в партере. Я попала в зал примерно без пятнадцати семь, а в семь концерт должен был начаться, и зрителей было очень немного, пустовали целые ряды. Однако же, партер ближе к сцене был заполнен достаточно плотно, фан-клуб составлял лишь небольшую часть купивших самые дорогие билеты, а так было много состоятельно выглядящих людей около сорока лет и выше, пришедших парами. Я только тогда поняла, что мюзикл с живым оркестром и хором достаточно привлекательно смотрится для культурного столичного события, чтобы его посетить. А зная труппу и возможности столичного оркестра/хора, было понятно, что публика не будет разочарована. В ближайших к сцене десяти рядах суетились участницы фан-клуба, раздавая отзывчивым зрителям на разноцветных листах распечатки "Merci pour le concert", которые нужно было поднять в конце представления. Но постепенно кресла и ряды заполнялись, а после второй-третьей песни те, кто хотел быть поближе к сцене, пересаживались на незанятые места, таким образом, зал партера был заполнен если не на 90%, то на 85%, насколько я могла это оценить. Встречали мы их очень тепло, радостно, с нетерпеливым и наконец завершившимся ожиданием.

О здании.

Дворец "Украина" имеет отличную планировку - во всяком случае, с любого места партера сцену видно просто отлично. У нас был 27-й ряд, несколькими рядами ниже и чуть левее находился пульт звукооператора. Сцена казалась маленькой - но стоит учесть, что на нее был навешан свет рамп, экраны, стояло 50 музыкантов и столько же хористов. Между музыкантами и хористами был проход, по которому обычно спускались Солаль, Микеле и Флоран, а огибая хористов и рок-секцию справа, была еще одна лесенка, по которой спускались девушки и бегали взад-вперед Моцарт и Сальери. :) Балета, разумеется, не было - но нельзя иметь всё и сразу, в конце концов, лучшее, что есть в "Моцарте" - именно песни.

Так выглядел зал под конец концерта с места, где я сидела:



О первом акте.

Оркестр и хор мы приветствовали не тише, чем труппу. Дирижером был небезызвестный Ги Сент-Онж, видимо, аранжировка "Моцарта" для симфонического оркестра - тоже его. Безусловно талантливый человек, да и смотреть на него, когда он управляет сценой, притопывая, подплясывая в такт музыке и музыкантам - одно удовольствие. :) Так что он снискал любовь публики практически мгновенно. Увертюра-компиляция, составленная из произведений Моцарта, длилась несколько минут и подготовила к "Penser l'Impossible". Солаль (Леопольд Моцарт) вступил очень мощно, да и Маэва была заряжена на выступление и чуть ли не поднимала зал. С оркестром всё звучало по-другому, но - лучше, чем в записи, всё же хороший живой звук - это хороший живой звук. :up: После выступления артисты поприветствовали зал на нашем родном языке, сказав "Дякую". Солаль уж не знаю, где или у кого пополнил свой словарь украинских фраз, но слов 10 он точно сказал на протяжении концерта - "дуже дякую", "щиро дякую", "Добрий вечір, Київ" - и всё это очень чисто. Далее вышел Микеле, блестящий и в образе :D, его встретили аплодисментами. Он также поприветствовал Киев и спел Le Trublion. Все артисты труппы, кстати, в какой-то мере сохраняли, пусть даже без балета, особенности хореографической постановки номеров песен, но у Микеле это было более всего экспрессивно. :) После него была песня Диан Дассини Ah! Vous dirais-je maman - песня Констанс Вебер, влюбленной в Моцарта. Изначально эта партия принадлежала Клэр Перо, более экспрессивной и под стать Микеле, но я не имею ничего против ее замены Диан, всё равно мне наиболее в труппе симпатичны Солаль и Маэва, да и Диан мне кажется более подходящей и уравновешивающей фигурой образу Моцарта и Алоизии Вебер в мюзикле - Клэр, имхо, в отдельных номерах затмевала их обоих. А Диан выглядит просто старательной и милой девушкой, задушевно выпевающей парам-парам-парам-аааа младшей сестренкой. Затем вышла Мелисса (Алоизия Вебер) с "кукольной" Bim Bam Boum, но мне как-то оригинал больше гораздо нравился, а эта версия, особенно в произношении "Бим-бам, бим-бум", где вся соль песни, не очень - была бы я Моцартом и услышала именно это пение - не влюбилась бы. :tease: Ещё была "Six pieds sur terre" - дуэт Диан/Мелиссы. Прозвучала классно, была и актерски разыграна во взаимодействии как по нотам. Интонации Tu triches avec les sentiments (Mais) c'est à toi même que tu mens и Avec ta morale de bigote Tu prends ton pied quand tu tricotes мне очень понравились. На девушках, кстати, в первом акте были шикарные платья из черного фатина и еще чего-то, жаль, что во втором они переоделись в современные наряды.
Солаль шикарно спел J'accuse mon pere, я очень ждала этой песни, тем более что там прекрасно развернулся хор, ну, а моя душа развернулась и свернулась несколько раз, особенно на высоких нотах "Dans les erreurs d'hier" c 1:53 по 1:59. Выше всяких похвал - мощно и с колоссальной самоотдачей - в принципе, так он работал над каждой песней, но эта коронная, особенная, и на ней было это отлично видно. В общем, на "En embrassant nos pères" зал взорвался аплодисментами.



На Solo sous les draps, абсолютно предсвадебной и девчачьей Маэва и Диан пели очень задорно, мне понравилось, как они нимало не смутились от наставляюще-предостерегающего отеческого выступления Солаля-Леопольда. На видео видно - юбки так и летали. :)



Затем после долгого перерыва вновь вышел Микеле и сразу стал заигрывать с хористкой. :) Впрочем, это была та самая истинно-французская Tatoue Moi с феноменальным текстом. ;) Микеле наслаждался и купался в этой песне, что-то мне подсказывает, что она может быть у него любимой. :-D Но на 100%, как мог бы, публике решил пока не отдаваться. :) Затем последовала связка мрачных событий, завершающих первый акт - смерть матери Моцарта, пока он развлекался в Париже и пытался достичь успеха, смерть отца Моцарта и временное разочарование Моцарта в свете. Солаля вообще было много в первом акте, что меня очень порадовало. Прозвучала надрывная Quand le rideau tombe - и пусть она шикарна на диске, на концерте, имхо, о бренности славы он спел еще лучше. Особенно концовку - "Dieu que la gloire est cruelle Tu meurs avec elle". Затем его очень нежно и прекрасно оплакала Маэва в Dors mon ange. С оркестром и хором это было божественно, до мурашек по коже, я была в восторге.



После нее вышел настроенный после всего этого на беспросветный мрак страданий Микеле с Je dors sur des roses, я до сих пор помню свой восторг от того, насколько она сочетается с балетом (там на фоне Локонте в красном свете танцует девушка), но сейчас на сцене был он один, и - очень глубоко ее именно что прожил, молодец. :hlop: Пожалуй, для меня было это самое глубокое его исполнение песни на концерте. И ударные просто отлично были вживую здесь.


@темы: Франция, music, YouTube, Mozart

Fiolette's

главная