Лилии не прядут
ФАРИНАТА ДЕЛЬИ УБЕРТИ, ИЛИ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА
Fd ei s'ergea col petto e con la fronts
Come avesse l'inferno in gran dispitto.
Inferno, c. X.
А он, чело и грудь вздымая властно,
Казалось, ад с презреньем озирал.
Данте, «Ад», песнь X.
Come avesse l'inferno in gran dispitto.
Inferno, c. X.
А он, чело и грудь вздымая властно,
Казалось, ад с презреньем озирал.
Данте, «Ад», песнь X.
Старый Фарината дельи Уберти сидел на площадке своей башни, сверля острым взглядом ощетинившийся зубцами город. Фра Амброджо, стоя рядом с ним, смотрел на усыпанное закатными розами небо, которое гирляндами своих пламенных цветов осеняло холмы, окружающие Флоренцию. С ближних берегов Арно поднимался в неподвижном воздухе запах мирт. На озаренной светом кровле Сан-Джованни уже раздались последние крики птиц. Внезапно послышалось цоканье четырех пар копыт по острому щебню, взятому с ложа реки для того, чтобы замостить дорогу, и два юных всадника, прекрасных, как две статуи святого Георгия, выехали из узкой улочки и проехали мимо лишенного окон дворца Уберти. Когда они очутились у самого подножья гибеллинской башни, один из них в знак презрения плюнул, а другой, подняв руку, просунул большой палец между указательным и средним. И тотчас же оба, пришпорив лошадей, галопом въехали на деревянный мост.
Свидетель оскорбления, нанесенного его роду, Фарината оставался безмолвным и невозмутимым. Но иссохшие щёки его слегка дрогнули, и слёзы, в которых горькой соли было больше, чем влаги, медленно заволокли его желтоватые зрачки. Наконец, трижды покачав головой, он произнес:
— Почему этот народ ненавидит меня?
Фра Амброджо не ответил. И Фарината продолжал смотреть на город, который он видел теперь лишь сквозь едкий туман, обжигавший ему веки. Затем, по¬вернув к монаху свое худое лицо, где резко выдавались орлиный нос и угрожающий подбородок, он снова спросил:
— Почему этот народ ненавидит меня?
Монах сделал движение, словно отгонял муху:
— Неужели вас задевает, мессер Фарината, непристойная дерзость двух юнцов, вскормленных в гвельфских башнях Ольтарно?
Фарината. Мне, действительно, безразличны эти двое Фрескобальди, любимчики Рима, сыновья сводников и блудниц. Их презренье меня не пугает. Ни мои друзья, ни тем более враги не могут меня презирать. Но горестно мне чувствовать ненависть народа Флоренции.
Фра Амброджо. Ненависть царит в городах с той поры, когда сыновья Каина принесли туда вместе со своими искусствами гордыню и когда два фиванских рыцаря утолили своей кровью братоубийственную злобу. От обиды рождается гнев, а от гнева — обида. Ненависть плодовита и неукоснительно порождает ненависть.
Фарината. Но каким образом может рождаться ненависть от любви? И почему я ненавистен моему городу, который так люблю?
Фра Амброджо. Хорошо, я отвечу вам, раз вы этого хотите, мессер Фарината. Но из уст моих вы услышите лишь слова правды. Ваши сограждане не прощают вам того, что вы сражались при Монтаперто под белым знаменем Манфреда, в день, когда Арбия покраснела от крови флорентинцев. Они полагают, что в тот день, в роковой долине, вы не были другом своего города.
Фарината. Как! Я не любил его? Я жил его жизнью, жил только ради него, претерпевал усталость, голод, жажду, лихорадку, бессонницу и тягчайшую из кар — изгнание; всё время находился в смертельной опасности, под угрозой попасть в руки тех, для кого только умертвить меня было бы слишком мало; на всё осмелился, всё вынес ради него, ради его блага, ради того, чтобы он вырван был из рук моих врагов, которые являлись и его врагами, очищен от всяческого позора, волей или неволей побужден следовать добрым советам, избрать правильный путь, думать так, как думал я вместе с лучшими и благороднейшими людьми; я хотел, чтобы он стал совершенным по красоте, мудрым, великодушным, я принес в жертву этой единой страсти мое имущество, сынов, родичей, друзей; ради одной лишь его выгоды становился я щедрым, скупым, верным, коварным, великодушным, преступным. И я не любил его? Но кто же любил его, если не я?
Фра Амброджо. Увы, мессер Фарината! Ваша беспощадная любовь вооружила против нашего города силу и хитрость его врагов и стоила жизни десяти тысячам флорентинцев.
Фарината. Да, любовь моя к родному городу была и вправду так могуча, как вы говорите, фра Амброджо. И деяния, которые она мне внушила, достойны того, чтобы служить примером нашим сыновьям и сыновьям наших сыновей. Чтобы память о них не исчезла, я сам записал бы их, будь я искусен в этом деле. В молодости я слагал любовные песни, — дамы восхищались ими, а грамотеи их записывали. Но в остальном я всегда презирал искусство слова, как и все прочие искусства, и так же мало помышлял о писании, как о тканье. Пусть, следуя моему примеру, всякий делает то, что ему положено. Но вы, фра Амброджо, человек ученый, и вам следовало бы написать повествование о совершённых мною великих предприятиях. Это было бы к чести вашей, если, разумеется, вы повели бы свой рассказ не как церковник, а как дворянин, ибо деяния мои были подвигами рыцаря и дворянина. Все узнали бы из этого повествования, как много я совершил. И ни о чем содеянном мною я не жалею.
Я подвергся изгнанию. Гвельфы перебили всех моих родичей. Меня приняла Сьена. И это так восстановило против нее моих врагов, что они побудили народ Флоренции с оружием выступить против города-гостеприимца. Ради Сьены, ради изгнанников обратился я за помощью к сыну императора, королю Сицилии.
Фра Амброджо. К сожалению, это так; вы стали союзником Манфреда, друга султана Лучерии, астролога, вероотступника, отлученного от церкви.
Фарината. Папские отлучения мы глотали тогда, словно воду. Не знаю, научился ли Манфред узнавать будущее по звездам, но свою сарацинскую конницу он, действительно, весьма ценил. Он был мудрый государь, столь же осмотрительный, сколь храбрый, не тративший попусту ни крови своих людей, ни золота своей казны. Он ответил сьенцам, что пришлет им помощь. Многое пообещал он нам, дабы иметь право на такую же благодарность. Что же до исполнения обещанного, то сделал он немного, проявляя осторожность и боясь израсходовать свои силы. Он прислал свое знамя и сотню немецких всадников. Разочарованные и обиженные сьенцы хотели уже отвергнуть эту смехотворную подмогу. Я сумел подать им лучший совет и научил, как продернуть целую простыню сквозь узенькое колечко. Однажды, до отвала накормив немцев мясом и напоив вином, я подстрекнул их сделать вылазку, нарочито неуместную и такую неудачную, что они попали в ловушку и все были перебиты флорентийскими гвельфами, которые захватили белое знамя Манфреда, привязали к хвосту осла и вываляли в грязи. Я тотчас же известил Сицилийца о нанесенном ему оскорблении. Он откликнулся на него так, как я рассчитывал, и ради отмщения прислал восемьсот всадников и множество пехотинцев под началом графа Джордано, которого считали равным Гектору Троянскому. Меж тем Сьена со своими союзниками тоже собирала войско. Вскоре у нас оказалось тринадцать тысяч воинов. Флорентийских гвельфов насчитывалось, правда, больше. Но среди них были и лжегвельфы, только и ждавшие часа снова показать себя гибеллинами, а к нашим гибеллинам никакие гвельфы не примешивались. Таким образом на моей стороне были, разумеется, не все преимущества (ибо всех никогда не бывает), но значительные, существенные, неожиданные, каких не обретешь вновь, и я торопился дать сражение: при счастливом его исходе были бы уничтожены мои враги, а при несчастном погибли бы только союзники. Желаньем этой битвы я томился, словно голодом и жаждой. Я нашел и применил самый лучший способ вовлечь в нее флорентийское войско. Я послал во Флоренцию двух францисканских монахов, поручив им тайно сообщить Совету, что, горя раскаяньем и стремясь купить великой услугой прощение своих сограждан, я готов за десять тысяч флоринов открыть им одни из ворот Сьены, но для успеха этого дела необходимо, чтобы всё флорентийское войско вышло на берег Арбии под предлогом оказания помощи гвельфам из Монтальчино. Когда мои монахи отбыли, я изблевал из уст своих только что произнесенную просьбу о прощении и стал ждать в жесточайшей тревоге. Я боялся, чтобы нобили Совета не сообразили, каким безумием было бы посылать войско на Арбию. Но я надеялся, что именно сумасбродством своим этот план придется по душе простолюдинам и они примут его тем более охотно, что против него окажутся вызывающие в них недоверие нобили. И действительно, нобили почуяли западню, но ремесленники зато попались в мои сети. В Совете они составляли большинство. По их решению флорентийское войско выступило в поход и осуществило план, начертанный мной для его же гибели. Как прекрасна была заря того дня, когда, верхом на коне, вместе с небольшой кучкой флорентийских изгнанников, ехал я среди сьенцев и немцев и вдруг увидел, как лучи солнца, прорвавшись сквозь утренний туман, озарили лес гвельфских копий, покрывавших склоны Малены! Я достиг того, что враги попались мне в руки. Надо было проявить еще немного искусства, и я мог быть уверен в том, что раздавлю их. По моему совету граф Джордано трижды провел перед флорентийским войском пехотинцев сьенской городской коммуны, меняя после каждого раза их куртки, дабы флорентинцам представилось, что их в три раза больше, чем на самом деле: и он показал их гвельфам сперва красными, что предвещало кровь, затем зелеными, что предвещало смерть, и, наконец, наполовину белыми, наполовину черными, что предвещало плен. И предвещания сбылись. О, какая радость преисполнила меня, когда, напав на флорентийскую пехоту, я увидел, как она дрогнула и закружилась, словно стая ворон, когда подкупленный мною человек, чье имя я не произношу, чтобы не осквернить моих уст, ударом меча сокрушил штандарт, который должен был защищать, а все конники, тщетно высматривавшие, где же бело-голубое знамя, вокруг которого им следовало сплотиться, обратились в беспорядочное бегство и давили друг друга, мы же, бросившись в погоню, резали их, как свиней на базаре. Держались одни лишь ремесленники флорентийской коммуны, и всех их пришлось перебить вокруг окровавленного карроччо. Наконец перед нами оказались только мертвецы да жалкие трусы, которые сами вязали друг другу руки, чтобы показать нам свое смирение, на коленях вымаливая пощаду. Я же, довольный совершённым мною делом, держался в стороне.
Фра Амброджо. Увы, проклятая долина Арбии! Говорят, что и теперь, после стольких лет, она пахнет смертью, что в ней нет никого, кроме диких зверей, и по ночам ее наполняют своим воем белые псицы. Неужто сердце ваше, мессер Фарината, настолько очерствело, что вы не разразились слезами, когда увидели, как в окаянный этот день цветущие склоны Малены впитывали флорентийскую кровь?
Фарината. Единственное огорчение, которое я тогда испытал, доставила мне мысль, что своим деянием я показал врагам путь к победе. Сокрушив их после десятилетнего горделивого владычества, я дал им предощутить то, на что они, в свою очередь, могли надеяться по истечении такого же числа лет. Я подумал, что, раз с моей помощью повернулось таким образом колесо Фортуны, оно снова повернется и раздавит моих единомышленников. Это предчувствие омрачило сверкающий блеск моей радости.
Фра Амброджо. Мне показалось, что вы, будучи в этом вполне правы, считаете мерзостью предательский поступок человека, втоптавшего в кровавую грязь знамя, под которым он вышел на поле битвы? Даже я, знающий, что милосердие господне беспредельно, задумываюсь, не находится ли Бокка в аду вместе с Каином, Иудой и отцеубийцей Брутом? Но если преступление Бокка столь гнусно, не раскаиваетесь ли вы - в том, что оказались подстрекателем? И не кажется ли вам, мессер Фарината, что и вы сами, завлекши в западню флорентийское войско, вызвали гнев бога праведного и совершили недозволенное?
Фарината. Всё дозволено тому, кто действует, подвигнутый силой разумения и чувства. Обманув своих врагов, я совершил не предательское, а славное дело. И вы тяжко заблуждаетесь, фра Амброджо, если считаете преступным то, что я, ради победы моей партии, использовал человека, повергнувшего свое же знамя: ибо сама природа, а вовсе не я, сделала его подлецом, и только я, а не природа, обратил его подлость ко благу.
Фра Амброджо. Но, раз вы, даже сражаясь против отечества, любили его, вам, наверное, горестно было, что вы могли победить его лишь с помощью сьенцев, его врагов? И разве от этого вы не ощущаете стыда?
Фарината. Почему я должен стыдиться? Разве я мог иным способом восстановить свою партию в родном городе? Я вступил в союз со сьенцами и Манфредом. Если бы понадобилось, я взял бы в союзники даже африканских исполинов, у которых имеется только один глаз во лбу и которые питаются человечиной, как о том рассказывают видевшие их венецианские мореплаватели. Добиваться в подобном деле успеха— не то, что играть по всем правилам в какую-нибудь игру вроде шахмат или шашек. Даже если бы я считал, что такой-то ход допустим, а такой-то нет, полагаете вы, что мои противники играли бы точно так же? Нет, конечно, на берегу Арбии шла не игра в кости, словно где-нибудь в увитой виноградом беседке, когда на коленях у играющих дощечки, а в руках у них белые камешки, чтобы отмечать взятые очки. Надо было победить. Это знала и та и другая партия.
Однако я согласен с вами, фра Амброджо, что нам, флорентинцам, лучше было бы разрешать наши распри лишь между собою, без чужой помощи. Гражданская война — дело столь прекрасное и благородное и требующее столь тонкого искусства, что надо по возможности избегать участия в нем чужих рук. Лучше всего, чтобы вели его исключительно сограждане, и предпочтительно дворяне, способные приложить к нему неутомимые руки и свободный от всего постороннего ум.
Не скажу того же о войнах внешних. Это предприятия полезные, порою даже необходимые, которые затевают с целью сохранить или же расширить границы государств, либо для того, чтобы улучшить обмен товарами. Ведя самолично такие грубые войны, большей частью нельзя достичь особой выгоды и приобрести великой славы. Народы разумные охотно препоручают эти войны наемникам и доверяют их ведение опытным полководцам, которые умеют достигать многого с небольшим количеством солдат. Тут необходимо лишь хорошо знать военное ремесло и тратить больше золота, чем крови. Чувство в это дело вкладывать невозможно. Ибо совершенно неразумно ненавидеть чужестранца за то, что его интересы противоположны нашим. Но вполне естественно и разумно ненавидеть соплеменника, противодействующего тому, что сам ты считаешь благим и полезным. Лишь в гражданской войне можно показать проницательность ума, стойкость души и мощь сердца, полного гнева и любви.
Фра Амброджо. Я — наибеднейший из тех, кто служит бедным. Но у меня есть один лишь владыка— царь небесный; я не буду верен ему, если не скажу вам, мессер Фарината, что единственный воин, безусловно достойный хвалы, — тот, кто идет под знаменем креста с песней: Vexilla regis prodeunt.'
Блаженный Доминик, чья душа, словно солнце, воссияла над церковью, омраченный потемками лжи, учил, что война против еретиков тем милосерднее к человеколюбивее, чем она яростней и ожесточенней. Поистине, это хорошо понял тот, кто, нося имя князя апостолов, стал камнем из пращи, поразившим прямо в лоб Голиафа ереси. Сей Петр претерпел мученическую смерть между Комо и Миланом. Он дал своему ордену величайшую славу. Кто поднимет меч против такого воина, тот в глазах господа нашего Иисуса Христа второй Антиох. Но, учредив империи и республики, бог дозволяет защищать их оружием и обращает взор свой на полководцев, которые, призвав его, обнажают меч во спасение своего земного отечества. Напротив, он отвращается от гражданина, который наносит удар своему городу и проливает кровь его сынов, как это делали с таким великим упорством вы, мессер Фарината, не страшась того, что Флоренция, вами растерзанная и обескровленная, уже не в силах будет сопротивляться своим врагам. В старинных летописях находим мы свидетельство тому, что города, ослабленные внутренними распрями, становились легкой добычей чужеземца, только того и ждавшего.
Фарината. Монах! Когда следует нападать на льва — когда он спит или когда бодрствует? Так вот, благодаря мне лев Флоренции не дремал. Спросите у пизанцев, какого успеха добились они, напав на него в то время, когда я разъярил его. Поищите в древних сказаниях, может быть вы обнаружите также и свидетельства другого рода — что города, где бурно кипят гражданские страсти, всегда готовы на жаркий бой с внешним врагом, а народ, успокоенный мирной жизнью, обороняет свои ворота без всякого пыла. Знайте, что оскорбить город, достаточно бдительный и доблестный, чтобы вести гражданскую распрю, — дело опасное, и перестаньте утверждать, что я ослабил свое отечество.
Фра Амброджо. Однако вы хорошо знаете, что Флоренция едва не погибла после этой роковой битвы на Арбии. Охваченные ужасом гвельфы вышли за ее стены и по доброй воле отправились в горестное изгнание. Совет гибеллинов, созванный в Эмполи графом Джордано, постановил разрушить Флоренцию.
Фарината. Это правда. Все требовали, чтобы от нее камня на камне не осталось. Все говорили: «Уничтожим это гвельфское гнездо». Лишь я один встал на ее защиту. И один я уберег ее от всякой беды. Мне обязаны флорентинцы светом дня и дыханием жизни. Если бы у тех, кто плюет на моем пороге, было в сердце хоть немного благодарности, они чтили бы во мне родного отца. Я спас свой город.
Фра Амброджо. После того, как сперва погубили его. Всё же, да зачтется вам этот день в Эмполи и на том и на этом свете, мессер Фарината! Да соизволит святой Иоанн Креститель, заступник Флоренции, донести до слуха господа нашего слова, произнесенные вами в собрании гибеллинов! Повторите мне, прошу вас, эти благородные слова. Они передаются по-разному, и я хотел бы знать их точно. Правда ли, как говорят многие, что вы исходили из двух тосканских пословиц — одной об осле, другой о козе?
Фарината. Насчет козы я уж не помню, а вот насчет осла память у меня сохранилась лучше. Может быть, как потом уверяли, я перепутал обе пословицы. Но это мне безразлично. Я встал и сказал приблизительно так:
«Осел пожирает репу без разбора, как ему вздумается. Так и вы готовы рубить, не разбирая, завтра так же, как и вчера, не рассудив, что надо уничтожить, а что следует сохранить. Но знайте, что я страдал и боролся только для того, чтобы жить в родном городе. Поэтому я буду защищать его и, если придется, паду с мечом в руке».
Сказав это, я покинул собрание. Они бросились вслед за мной и, стараясь успокоить меня, поклялись пощадить Флоренцию.
Фра Амброджо. Да забудут потомки, что вы были при Арбии, да помнят они, что вы были в Эмполи! Вы жили в жестокое время, и я думаю, что тогда ни гвельфу, ни гибеллину нелегко было спасти свою душу. Бог да убережет вас от преисподней, мессер Фарината, да примет он вас после смерти в своем святом раю.
Фарината. Рай и ад существуют лишь в нашем представлении. Так учил Эпикур, знают это, после него, и многие другие. Да и вы сами, фра Амброджо, разве не читали в вашем писании: «Участь сынов человеческих и участь животных — участь одна: как те умирают, так умирают и эти».
Но если бы я, подобно заурядным людям, верил в бога, то молил бы его оставить меня, после моей смерти, всего целиком здесь, и душу мою заключить вместе с телом в могиле под стенами моего прекрасного Сан-Джованни. Там имеются гробницы, вытесанные из камня римлянами для своих мертвецов; теперь они вскрыты и в них ничего нет. На таком ложе я хотел бы, наконец, успокоиться, погруженный в сон. При жизни я жестоко страдал на чужбине, а находился на расстоянии лишь дня от Флоренции. Будучи еще дальше от нее, я буду больше страдать. Я хочу навсегда остаться в моем возлюбленном городе. Пусть и родичи мои остаются там!
Фра Амброджо. С ужасом слышу я, как вы хулите имя того, кто создал небо и землю, холмы Флоренции и розы Фьезоле. А больше всего страшит меня, мессер Фарината дельи Уберти, что душа ваша придает злу некое благородство. Если, вопреки упованию, которое еще теплится во мне, беспредельное милосердие божие не коснется вас, вами, я думаю, сможет гордиться ад.
1 Грядет воинство владыки (лат.).