Лилии не прядут
1. Город есть символ матери, женщины, которая укрывает и бережно охраняет у себя своих жителей, словно своих детей. (...) Ветхий Завет обращается к городам, Иерусалиму, Вавилону и другим, как к женщинам. (Ис 47:1 и далее) (Иер 50:12) (Ис 23:16) (Ис 1:21)
2. Символы не являются знаками или аллегориями чего-то известного; скорее, они ищут выражения чему-то малоизвестному или совершенно неведомому. Этот tertium comparationis для всех этих символов есть само либидо, и единство значения заложено в том, что все они являются аналогиями одной и той же вещи. В этой области фиксированное значение вещей приходитк своему концу. (...) Мы слишком конкретно воспринимаем мифологические символы, а потом на каждом шагу удивляемся возникновению бесконечных противоречий в мифах. Но мы постоянно забываем о том, что все, обнаруживаемое нами в образах, есть бессознательная творческая сила.
3. Эмпирическая истина никогда не освобождает человека от его привязанности к ощущениям; она лишь показывает ему, что он всегда был таким и не может стать другим. Но, с другой стороны, символическая правда, ставящая воду вместо матери и дух или огонь вместо отца, освобождает либидо от реализации инцестной тенденции, предлагая ему новый градиент и канализируя его в духовную форму.
4. Либидо не склонно к чему-либо, иначе его можно было бы разворачивать только в том направлении, которое оно выбрало.
5. [Символ] не имеет никакого смысла, пока не вступит в борьбу с сопротивляющимся инстинктом, подобно тому, как неуправляемые инстинкты не принесут человеку ничего, кроме гибели и разрушения, если символ не придаст им форму. (...) Я с готовностью допускаю, что сотворение символов можно объяснить и на духовном плане, но для того, чтобы это осуществить, необходима гипотеза относительно того, что "дух" есть автономная реальность, которая управляет специфической энергией, достаточной, чтобы изменить направление инстинктивного потока и придать ему духовную форму. (...) В соответствии с моей эмпирической установкой я, тем не менее, предпочитаю описывать и объяснять символообразование как естественный процесс, хотя вполне осознаю вероятную односторонность подобной точки зрения.
6. Вера является харизмой для тех, кто владеет ей, но это не путь для тех, кто нуждается в понимании прежде, чем он уверует. (...) Хотя мы, естественно, прежде всего верим в символы, мы можем также и понимать их, и это, действительно, единственный жизнеспособный путь для тех, для кого харизма веры не есть нечто само собой разумеющееся.
7. Архетипы являются нуминозными структурными элементами психического, обладающими определенной автономией и специфической энергией, которая позволяет им привлекать из сознательного разума те содержания, которые наиболее им подходят. Эти символы действуют как трансформеры (преобразователи); их функция заключается в конвертации либидо из "низшей" в "высшую" формы.
8. Множество раз хваленая "детскость" веры имеет смысл только тогда, когда живо чувство, скрытое в переживании.
9. Человек не может изменить себя в нечто, отличное от его истинного разума; он способен изменить себя лишь в то, чем он потенциально является.
10. Каждая отщепленная часть либидо, любой комплекс обладают (статусом) или являются (фрагментарной) личностью. (...) Окончательных аргументов против самой гипотезы, что эти архетипические фигуры с самого начала наделены личностным статусом и не являются просто вторичными персонолизациями, у нас нет.
11. Соответственно, человек прослеживает свое человеческое личностное начало лишь вторичным образом: из того, что сами мифы называют его происшедшим от богов и героев; или - на психологическом языке - его созр\нание самого себя как личности проистекает прежде всего из влияния квазиличных архетипов*. *(Представленные в человеческой среде квартетностью, состоящей из отца, матери, крестного отца, крестной матери; последние два соответсвуют божественной паре).
12. Омела, как и Бальдр, представляет "дитя матери", взыскуемую и возрождаемую жизненную силу, которая течет из нее. Но отделенная от своего хозяина, омела гибнет. Поэтому, когда друид отрезает ее, он ее убивает и этим поступком символически повторяет фатальную самокастрацию Аттиса и ранение Адониса клыком вепря. Это сон матери в матриархальные времена, когда отец еще не стоял рядом с сыном.
13. Любовное видение pur aeternus является, увы, формой иллюзии. В действительности же, он паразитирует на матери, он персонаж ее воображения, который живет только тогда, когда пускает корни в материнское тело. В реальном психическом переживании мать соответствует коллективному бессознательному, а сын - сознанию, которое воображает себя свободным, но всякий раз должно уступать силе спящего и притупленного бессознательного.
14. Хотя древо жизни имеет материнское значение, оно больше больше не сама мать, а символический эквивалент, которому герой вверяет свою жизнь. Едва ли можно вообразить какой-либо другой символ, который столь явственно выражал покорение инстинкта. Даже форма смерти обнаруживает символическое содержание этого действа: герой вешает себя в ветвях материнского дерева, позволяя прибить свои руки к кресту. Мы можем сказать, что он объединяет себя с матерью в смерти и в то же самое время отрицает само действие объединения, оплачивая свою вину смертельными муками. Этот акт высшей отваги и высшего отречения представляет соркушительное поражение животной природы человека и является также заслуживающим высшего спасения, потому что уже одно это деяние кажется равнозначным искуплению адамова греха необузданной инстинктивности. Эта жертва и есть тот самый поворот регрессии - это успешная канализация либидо в символический эквивалент матери и, следовательно, его одухотворение.
2. Символы не являются знаками или аллегориями чего-то известного; скорее, они ищут выражения чему-то малоизвестному или совершенно неведомому. Этот tertium comparationis для всех этих символов есть само либидо, и единство значения заложено в том, что все они являются аналогиями одной и той же вещи. В этой области фиксированное значение вещей приходитк своему концу. (...) Мы слишком конкретно воспринимаем мифологические символы, а потом на каждом шагу удивляемся возникновению бесконечных противоречий в мифах. Но мы постоянно забываем о том, что все, обнаруживаемое нами в образах, есть бессознательная творческая сила.
3. Эмпирическая истина никогда не освобождает человека от его привязанности к ощущениям; она лишь показывает ему, что он всегда был таким и не может стать другим. Но, с другой стороны, символическая правда, ставящая воду вместо матери и дух или огонь вместо отца, освобождает либидо от реализации инцестной тенденции, предлагая ему новый градиент и канализируя его в духовную форму.
4. Либидо не склонно к чему-либо, иначе его можно было бы разворачивать только в том направлении, которое оно выбрало.
5. [Символ] не имеет никакого смысла, пока не вступит в борьбу с сопротивляющимся инстинктом, подобно тому, как неуправляемые инстинкты не принесут человеку ничего, кроме гибели и разрушения, если символ не придаст им форму. (...) Я с готовностью допускаю, что сотворение символов можно объяснить и на духовном плане, но для того, чтобы это осуществить, необходима гипотеза относительно того, что "дух" есть автономная реальность, которая управляет специфической энергией, достаточной, чтобы изменить направление инстинктивного потока и придать ему духовную форму. (...) В соответствии с моей эмпирической установкой я, тем не менее, предпочитаю описывать и объяснять символообразование как естественный процесс, хотя вполне осознаю вероятную односторонность подобной точки зрения.
6. Вера является харизмой для тех, кто владеет ей, но это не путь для тех, кто нуждается в понимании прежде, чем он уверует. (...) Хотя мы, естественно, прежде всего верим в символы, мы можем также и понимать их, и это, действительно, единственный жизнеспособный путь для тех, для кого харизма веры не есть нечто само собой разумеющееся.
7. Архетипы являются нуминозными структурными элементами психического, обладающими определенной автономией и специфической энергией, которая позволяет им привлекать из сознательного разума те содержания, которые наиболее им подходят. Эти символы действуют как трансформеры (преобразователи); их функция заключается в конвертации либидо из "низшей" в "высшую" формы.
8. Множество раз хваленая "детскость" веры имеет смысл только тогда, когда живо чувство, скрытое в переживании.
9. Человек не может изменить себя в нечто, отличное от его истинного разума; он способен изменить себя лишь в то, чем он потенциально является.
10. Каждая отщепленная часть либидо, любой комплекс обладают (статусом) или являются (фрагментарной) личностью. (...) Окончательных аргументов против самой гипотезы, что эти архетипические фигуры с самого начала наделены личностным статусом и не являются просто вторичными персонолизациями, у нас нет.
11. Соответственно, человек прослеживает свое человеческое личностное начало лишь вторичным образом: из того, что сами мифы называют его происшедшим от богов и героев; или - на психологическом языке - его созр\нание самого себя как личности проистекает прежде всего из влияния квазиличных архетипов*. *(Представленные в человеческой среде квартетностью, состоящей из отца, матери, крестного отца, крестной матери; последние два соответсвуют божественной паре).
12. Омела, как и Бальдр, представляет "дитя матери", взыскуемую и возрождаемую жизненную силу, которая течет из нее. Но отделенная от своего хозяина, омела гибнет. Поэтому, когда друид отрезает ее, он ее убивает и этим поступком символически повторяет фатальную самокастрацию Аттиса и ранение Адониса клыком вепря. Это сон матери в матриархальные времена, когда отец еще не стоял рядом с сыном.
13. Любовное видение pur aeternus является, увы, формой иллюзии. В действительности же, он паразитирует на матери, он персонаж ее воображения, который живет только тогда, когда пускает корни в материнское тело. В реальном психическом переживании мать соответствует коллективному бессознательному, а сын - сознанию, которое воображает себя свободным, но всякий раз должно уступать силе спящего и притупленного бессознательного.
14. Хотя древо жизни имеет материнское значение, оно больше больше не сама мать, а символический эквивалент, которому герой вверяет свою жизнь. Едва ли можно вообразить какой-либо другой символ, который столь явственно выражал покорение инстинкта. Даже форма смерти обнаруживает символическое содержание этого действа: герой вешает себя в ветвях материнского дерева, позволяя прибить свои руки к кресту. Мы можем сказать, что он объединяет себя с матерью в смерти и в то же самое время отрицает само действие объединения, оплачивая свою вину смертельными муками. Этот акт высшей отваги и высшего отречения представляет соркушительное поражение животной природы человека и является также заслуживающим высшего спасения, потому что уже одно это деяние кажется равнозначным искуплению адамова греха необузданной инстинктивности. Эта жертва и есть тот самый поворот регрессии - это успешная канализация либидо в символический эквивалент матери и, следовательно, его одухотворение.